Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

29 ноября 2010

СОН АНГЕЛОВ РОЖДАЕТ ЧУДОВИЩ

На новой сцене Театра Поколений на Лахтинской улице состоялась премьера спектакля «Питер-Burg»

«Питер-Burg». Театр Поколений.
Режиссер Данила Корогодский, cценография Данила Корогодский, Кристофер Баррека

Питер-burg Театра Поколений — город во вкусе Андрея Белого. Пространство подчёркнуто ирреальное, топографически расплывчатое, во времени — дрейфующее. Здесь нет не только фасадов, сфинксов, атлантов и львов, но, кажется, даже колодцев. Иными словами, нет клише: ни отражений, ни игры с зеркалами, ни традиционных для Петербурга героев и культурологем. Кажется, эстетика спектакля во многом задана атмосферой новой сцены. В Нарышкином бастионе ещё возможен был налёт если не позолоты, то, скажем, патины. В новом помещении с серыми стенами в язвах красного кирпича может быть воспета (или оплевана) только самая изнанка города. Перед спектаклем на лестнице зрителей встречает интеллигентная обитательница коммуналки и просит не повредить фрески, указывая на живописно (и, несомненно, естественно) облупившуюся штукатурку, разводы плесени. То есть картины, которые исконные болотные духи пишут на рукотворном. Эти сомнительные призрачные сущности будут верховодить и в спектакле.

Здесь есть только одна узнаваемая, «открыточная» фигура, но Данила Корогодский пытается вглядеться в ее подноготную, а не передать внешнюю пластику. В образе ангела Монферана предстает сначала Наталья Пономарева, обаятельно играющая этакую куклу наследника Тутти, а потом Алексей Чуев — человек с иконописным ликом.

В первых сценах задается стилистика перфоманса. Зрители заходят в полутемное просторное пространство и долго следят за ужимками куклы-канатоходца — харизматичного брюнета в галифе, отдаленно напоминающего Петра. Но, по всей видимости, все-таки Не-Петра. Глумливый солдафон устами кукловода улещивает ангела, замершего с крестом в руках и, в конце концов, усыпляет его колыбельной. После пространство начинает заселяться персонажами. Большинство из них принадлежит к миру инфернальному, а те, что похожи на людей, в положении подчиненном.

Сцена из спектакля.
Фото из архива театра

Эпизоды принципиально дискретны, действующие лица намеренно неузнаваемы. Некто, напоминающий булгаковского Варенуху, — маленький человечек в очках и кашне — выбежит и станет в суеверном страхе слушать и слышать стены в стетоскоп водопроводного крана. Потом по наущению неопределенных сил примерит сначала маленькие черные усики, а после курительную трубку… В итоге к нему обратятся: «Петр Алексеевич!» — и действительно возникнет образ пигмейчика-Петра, ржавой лопатой копающего воду в огромной кастрюле. Но это морок, это роль, навязанная призраками. Героя Сергея Мардаря буквально настигло распятое на веревках пальто, ведомое черными людьми; оно наделось, застегнулось, смоделировало новую осанку и пластику. Принудило к процессу создания города; или вос-создания его образа. Из новоявленного Петра во все стороны торчат веревки и палки; он превосходный тренажер для кукловода.

Вскоре персонаж будет стоять у стены, как на расстреле, а женщина в чекистском облачении станет надевать на его лицо тень маски. В руках ее книга с вырезанными в странице глазами и ртом. В страницу бьет луч света. И жуткая гримаса ползет по стене и прилепляется к лицу. А чекистка все спрашивает с притворно-приторными интонациями, указывая на его живот: «Ты беременна?». С повторяемостью, привычной для театра абсурда. «Родит» он увесистый кирпич — несколько сцен спустя — существуя на сей раз в фарсовой манере.

Понятно, что ни о какой временной кантиленности в этом спектакле речи не идет, хотя некоторые из фрагментов сюжета явно представляют собой вариации на темы исторических событий. Или издевки над историческими мифами о Петербурге. Воспринять все эпизоды как части целого можно лишь с большой натяжкой. Они разномасштабны и неравнозначны; некоторые происходят одновременно в двух или трех зонах, некоторые выглядят как связки, как интермедии или даже лацци. Создается не единство истории, а единство атмосферы, и с ускользанием смыслов приходится мириться. Драматургия спектакля наверняка выстроена, но тщательно скрыта от зрителя. Предъявлена иллюзия хаоса, мнимая спонтанность. По-настоящему смыслообразующей и завершенной представляется только одна линия.

Сцена из спектакля.
Фото — photomaria. ru

Перед началом этой истории для каждого человека из публики мелом на полу рисуется замкнутая кривая — островок, куда нужно встать, чтобы смотреть. Актеры стремительно «переправляют» зрителей, доселе стоявших в линию, на эти точки. Образуется круг наблюдателей, в центр которого входят два персонажа: мужчина и женщина. Они бессловесны, существуют в условной манере и пользуются стандартными пантомимическими знаками для выражения сложных чувств. Объятья, пощечины, опять объятья. А дальше — борьба, выраженная через черчение линий мелом. Он, кажется, хочет не отпустить ее от себя, и рисует заградительные барьеры, она радуется своей власти. Но когда остается провести последнюю черту, он вдруг выходит вовне и со злорадством предоставляет одному из зрителей «запереть» героиню. Через несколько сцен мы возвращаемся к этой линии. Он, как подачку, ставит в ее меловую «догвильскую» камеру таз с водой. Она же вдруг снимает с себя белую рубашку, погружает ее в воду и, ликуя, смывает черты; заставляет его бежать, заставляет залезть на столб; и не пускает вниз, чертя штрихи. И даже когда после примирения героиня ложится на мокрый пол, а ее партнер, расставив ноги, становится над ней в чехле черного плаща, как-то еще не ясно, что речь не о людях. Или не только о людях. Лишь после того, как все персонажи становятся в очередь с корабликами, свернутыми из газет, а герой точно по часам дожидается момента и пропускает их, выясняется, что разыгран сюжет о покорении Невы. Он ограничивал её на плоскости, она из этой плоскости его вытесняла. И линии, которые она чертила на столбе, — отметки уровня воды во время петербуржских наводнений…

Во второй части спектакля зрителям предлагают занять традиционную мизансцену на креслах. И выстраивается история хронологически внятная и оттого более предсказуемая. История ангела (предстающего на сей раз в мужской ипостаси), к которому на колонну за век поднимаются несколько персонажей. От зодчего-реставратора в рваном тулупе до промышленного альпиниста в оранжевой спецовке. При этом даже революционный матросик, цепляющий красный лоскут, удосуживается колчеруко перекреститься и выпалить, боязливо глядя вниз: «Красота!». А тот последний, спускающийся с вертолета на страховке и добавляющий к красному белое и голубое полотнище (смешно раздумывая над последовательностью), только фотографируется с ангелом в шаблонных позах. И вылепляет на его лице идиотическую улыбку…

Идея невеселого прогресса выдается с бескомпромиссной прямотой. Временные координаты задаются с помощью звукоряда: с конкретными песнями, свойственными той или иной эпохе и даже с фрагментами выступлений политиков. И странно наблюдать такую конкретику после прежнего благородного хаоса.

В итоге колонна остается пустой. Все уходят, с разным отношением перешагивая через крест. На пустую сцену вбегает проснувшийся ангел (его женское лицо) мечется, раздумывает, но возвращается на свой пьедестал. И все, кажется, приходит в норму — только за спиной у ангела виднеется похожий на доску для виндсерфинга картонный силуэт Охта-центра — в рамках заданной меры условности такой же неуместный, как и в экстерьере Петербурга.

В указателе спектаклей:

• 

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога