Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

10 июня 2017

ШАЛАМОВ: МЕЖДУ МИФОМ И ДОКУМЕНТОМ

«Колымские рассказы». В. Шаламов.
Театральная платформа «В центре» (Ельцин Центр, Екатеринбург).
Автор инсценировки и режиссер Алексей Забегин, художник Константин Соловьев.

Спектакль «Колымские рассказы» начинается сверлящим ощущением холода, знакомого всем, кто оказывался на улице в крепкий мороз темным беспросветным утром. Сухое, беспощадное к коже, глазам, легким дыхание северной зимы передается скрипом бьющейся о металл проволоки — набором искусственных звуков из нечеловеческой реальности, для узников лагерей растянутой на годы и годы. Той шаламовской реальности, в которой необходимо освоиться, дотерпеть, выжить.

Режиссер и автор инсценировки Алексей Забегин, кажется, не претендует на художественное исследование всех законов этой действительности, а берется только за одну линию — движение от нормального человеческого поведения к слому, от эмоционального восприятия к пустоте, от живого сознания к смерти и обратно. Соответственно подбираются и монтируются рассказы.

«Красный крест» становится своеобразным прологом всей истории: в нем задаются параметры существования персонажей, где отодвинуты все моральные барьеры, где можно лгать, предавать, унижать, совершать подлости, убивать, в конце концов, — и жить дальше. Этот свод правил, как ни странно, не разделяет людей в мире спектакля на заключенных и конвой, здесь все без исключения лица подчиненные — и выступающий мерным шагом по периметру прямоугольного сценического пространства человек в форме (Александр Фукалов), и скучившиеся у белой неприютной стены арестанты (Ильдар Гарифуллин, Дмитрий Зимин). Их фигуры в предельно аскетичной среде (художник Константин Соловьев) резко освещены глазом проектора и поначалу кажутся двухмерными, как будто увиденными надличным зрением, далеким и непредвзятым. Режиссер и художник не впадают в ложную патетику и, похоже, честно признаются: прочитанное в текстах Шаламова сегодня сложно ассоциировать с конкретикой индивидуальной судьбы. Как ее подлинно прочувствовать? Как понять? Как сделать осязаемой и видимой? Тем более в театре. Тем более зная непримиримое отношение самого писателя к пагубной неосторожности вымысла, приблизительности и фальши искусственных конструкций. Шаламовский человек в спектакле, словно остов даурской лиственницы (единственный рисованный образ постановки — скелет дерева), представлен, но неощутим, не наполнен плотью исторических реалий. Он, скорее, знак того времени, и без того мифологизированного. Как ритуальное высказывание, звучит здесь история умирающего поэта из «Шерри-бренди», вдох и выдох которого определяют ритм речи актеров, превращаются в своего рода литанию. Ставшая частью коллективного поэтического сознания лагерная легенда о смерти Мандельштама, наверное, не может быть рассказана без молитвенной интонации. Трагическая судьба поэта здесь не просто жизненно-биографическая веха отдельного человека — она обращается в символ времени, а «персональный миф становится продолжением общенационального исторического бытия».

Сцена из спектакля.
Фото — В. Балакин.

Но вместе с тем закономерность сегодняшнего взгляда на лагерный опыт как мифологическую составляющую национальной культуры не означает, что «Колымские рассказы» превращены создателями спектакля в плоский орнаментальный слепок памяти. Избегая реставрации исторического быта и образа человека, они предлагают иной выход к достоверности. Актеры обращаются с фактурой шаламовской речи документально, выстраивают собственное отношение к произносимым историям: как я бы поступил, что было бы со мной, как я бы себя ощущал в этих страшных условиях.

Очевидный перелом в отказе от условности в пользу повседневной интонации, жеста, поведения происходит в рассказе «Сухим пайком». История четверых доходяг, которым посчастливилось выбраться из каменных забоев прииска в лес, из барака в избу горняков, разбивает мифологическую медитативность предыдущего повествования о подробности быта — и в голосе артистов появляются современные азарт и подключение. Тут вам и смак приготовления скудной пищи, и топка печи, несмотря на лето, и премудрости избавления от вшей, и дележка вещей только что повесившегося товарища по несчастной судьбе. Меняется взгляд рассказывающих, а вместе с ним и наш фокус зрения, но парадоксальным образом мы возвращаемся к Шаламову, к его стремлению быть убедительным, к его желанию избежать литературности и эстетства, к его главной цели — «воскресить чувство — то, которое испытывал человек в нечеловеческих условиях лагеря».

Сцена из спектакля.
Фото — В. Балакин.

Новое «преображение документа» случается в финальной части — «Надгробной речи». Персонажи смыкают спины вокруг большой железной бочки — этого центра лагерного мира, которая и печь, и стол, и барабан, — и наряду со своеобразными эпитафиями ушедшим узникам озвучивают свои рождественские мечты. Времена смыкаются: живые и мертвые всегда рядом, а между мифологическим и повседневным нет непереходимой границы.

Пустое пространство спектакля, которое очень точно передает ощущение отсутствующего социума ГУЛАГа, ненавязчиво и исподволь наполняется замысловатыми звуками. Их источники — глюкофон с его медитативным голосом и экзотический варган. Звуки эти не мелодичны, скорее атмосферны. Ритмическая, живая, постоянно меняющаяся стихия звуков — это антитеза холодному безжизненному вакууму Севера. Их автор, музыкант Лиза Неволина, в финале исполняет песню на шаламовские стихи «Я, как Ной, над морскою волной…», и эта песня своей эмоциональной силой разрывает черно-белую реальность. Жизнь побеждает смерть.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога