Петербургский театральный журнал
16+

20 мая 2018

/ СЕКСА НОЛЬ /

«Снегурочка». Опера А. Маноцкова по мотивам весенней сказки А. Н. Островского.
Независимый проект Елены Павловой.
Режиссер Елена Павлова, дизайнер Никита Климов.

Волнуешься, когда идешь на премьеру, которая определяется как «мировая». Первое публичное исполнение на театре, мир, который ты не знаешь и будешь изучать с нуля. Можно ли волноваться больше?

Да — если у партитуры, которую привыкаешь видеть и помнить в единственном варианте, появляется альтернативное решение.

Опера «Снегурочка» Александра Маноцкова была написана для новосибирского театра «Старый дом». Везде называлась плодом совместных с режиссером Галиной Пьяновой исканий. Спектакль «выстрелил», в прошлом сезоне из Москвы уехал с «Маской» за эксперимент, в апреле, наконец, доехал до Петербурга.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

В Сибири фантастическую оперу увидели как зимний, насквозь вымороженный, постапокалиптический мир. Белая минималистичная обстановка, обглоданные деревянные балки, глухо шуршащие герои с мертвенно-белыми лицами, будто составленные из кусочков, замотанные во все теплое, шерстяное и серое (костюмы Елены Турчаниновой, кажется, даже задали небольшой тренд в театральной моде) — и цельная, открытая, возникающая как столб из невиданного ослепительного света Снегурочка. Она попадала в холод случайно, удивляла живительными свойствами и заканчивала жизнь, как слишком ярко вспыхнувшая звезда.

Новая версия не только не оглядывается на свою предшественницу — в ней создан совершенно иной, самостоятельный образ и партитуры Александра Маноцкова, и самой истории. В чем-то этот мир спорит с тем, первым, но происходит это лишь в головах видевших оба спектакля.

Питерской «Снегурочке» возвращено авторское обозначение Александра Островского: весенняя сказка. Слово «весна» становится определяющим в решении. Режиссер Елена Павлова вместе с дизайнером Никитой Климовым начинает с цветовой гаммы — в ней насыщенный бордовый и можжевеловый, теплые земляные оттенки — и последовательно рассказывает историю горячего, витального сообщества, которое готово спалить любого, кто не разделяет его страсть к жизни.

Для этого потребовалось новое, более лаконичное либретто, похожее на летящую в цель стрелу. Персонажей стало меньше, исчезли «медиаторы» вроде Бобыля и Бобылихи, которые соединяли Снегурочку с племенем. Ледяная дева существует параллельно местным жителям, отстраненно наблюдает их повседневные действия. Весь событийный ряд подчинен одной мысли: тотальному несовпадению некоммуникативной, отстраненной ледяной девы и бурно жизнелюбивых берендеев.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

В новосибирской версии много внимания уделялось первобытной квазиритуальности, тщательно придумывалось, как соплеменники вызывают тепло, проверяют новых членов общины. Павлова строит собственную систему обрядов и находит для них новое основание: ее берендеи сосредоточены на любви и ее чувственной стороне. Ей же, ее обретению и обеспечению максимально успешного результата, посвящены все сакральные действия.

У этих берендеев секс (и, видимо, вырабатываемая телом энергия) становится буквально религией, единственной неоспоримой ценностью. Мы не видим на сцене ни одного бытового действия — можно предположить, что герои ничем не заняты. Только сношаются или готовятся к отношениям. Женщины здесь манкие, призывные — и доминантные. Купава Екатерины Сергиевич, Елена Прекрасная Марии Эйвазовой и Малуша Марии Рейн ни на секунду не забывают о своей феминности и ее свойствах. Статные, с тщательно нарисованными кукольными лицами, ленивой грацией жестов, они становятся центром всех событий, целью и средством всех обрядов. Им позволено крутить мужским населением как вздумается — может, завернет юбку и покажет ножку, покачает бедрами, похлопает ресницами, а может, той же ножкой отпихнет. Любви тут жаждут отчаянно, едва не до риска здоровьем. Ради нее можно даже в одном исподнем окунуться в грязную талую воду и зубами выловить едва подохшую рыбу — один из заклинательных ритуалов, выдуманный Павловой, печален и комичен одновременно. Есть что-то диагностичное в этой длинной сцене: молодая женщина совершает явно малоприятные действия с фанатично горящими глазами, а в финале, после того как неизвестно откуда нарисовавшийся «кавалер» перед свиданием берет ее за волосы и окунает мордой в воду, довольно оборачивается на зал: взяли-таки, годна.

В таком мире невозможна даже мысль о иной модели поведения. Снегурочка Олеси Ивановой нарочито возвышена и закрыта, даже физически — на ней единственной глухое платье (берендейкам определены патриархально длинные юбки в сочетании с очень обтягивающими боди с голыми плечами и декольте груди и спины), отрешенное лицо изолировано от мира длинной, пусть и прозрачной вуалью. Она, погруженная в себя, не способна вписаться в витальный мир. Принятая как странная, но дорогая гостья, она постепенно из почетного наблюдателя превращается в раздражитель. Шумному племени нужно не молчаливое внимание, а деятельное участие — и Снегурочку вводят в очередной ритуал сношения, символически рассекают ее юбки топором, требуют подражания.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

С противостоянием открытости миру и замкнутости связан и способ, которым исполняется партитура Александра Маноцкова для вокалистки, инструментов и шумов. Повизгивания, осколки мелодий и шорохи в «Старом доме» были признаком немоты, безжизненности — берендеи остались без голосов и пытались их обрести вместе с теплом и светом. В версии Елены Павловой оркестр племени становится плотнее, сокращаются интервалы между звуками. Пакеты, гармошка, деревянные счеты и скрипка не шепчут, а агрессивно наступают, хотят оглушить, становятся похожи на приближающуюся бурю. Голос Снегурочки здесь — упорядоченный, целенаправленный, явный противовес хаотическому природному «говору». Это же становится признаком непорочности: ледяная девственница единственная способна петь. В сцене насильственной попытки дефлорации (ведь все на берендейских землях должны наслаждаться и плодиться) Снегурочка пачкает рыбьей кровью белизну платья — и пытается имитировать именно потерю голоса. Хрип вместо пения, неловкая попытка стать шумом выступают как способ доказать факт прохождения инициации.

Секс и чувственность в спектакле Елены Павловой превращаются в прокрустово ложе и инструмент приведения к норме. Сказка Островского, разыгрываемая в сокращении и молчании, уже второй раз оказывается высказыванием на тему власти и ее возможностей. Но если сибиряки сделали одной из линий спектакля противостояние силы с полномочиями и народа, официального и низового, то новая «Снегурочка» практически прямо говорит о тирании самих себя, неумении принять не точно такого же, как ты сам. Любить и хотеть здесь придется всем — иначе сгореть в пламени страсти предстоит в буквальном смысле.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога