Петербургский театральный журнал
16+

23 сентября 2012

СЦЕНЫ ИЗ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ

Иван Вырыпаев «Иллюзии»
Приют Комедианта
Режиссер Александр Баргман, художник Анвар Гумаров, костюмы — Ника Велегжанинова

В кратком изложении сюжет пьесы Вырыпаева, представляющей чередование монологов от лица четырех персонажей, напоминает анекдот. В первом рассказе умирающий старик Дэни горячо благодарит жену Сандру за счастливо прожитые в браке пятьдесят два года и ее любовь, которая наполнила смыслом всю его жизнь и сделала из него человека. В следующем эта самая жена перед смертью признается другу мужа Альберту, что всю жизнь любила его одного. После чего Альберт огорошивает свою жену Маргарет сообщением: полвека их совместной жизни были ошибкой, и на самом деле он всегда любил соседку, хотя сам не подозревал об этом. А оскорбленная жена в отместку заявляет, что всю жизнь была любовницей его друга, того самого, что умер в самом начале. И, наконец, финальный блок рассказывает о том, как Альберт признается-таки в любви умирающей Сандре, попутно рассказывая ей и о неверности (мнимой) их супругов. Вслед зачем по дороге домой внезапно осознает, что на самом деле любил только жену и спешит ей в этом признаться. Но на пороге комнаты его ждет предсмертная записка Маргарет. В финале каждый обнаруживает, что прожил свою жизнь не так. Как ему казалось. Но и это узнавание — тоже кажимость.

Между завязкой и развязкой Вырыпаевым проложены флэшбэки, вроде рассказа о том, как Дэни увидел в детстве инопланетян, а Маргарет два часа провела в шкафу, требуя, чтобы муж спел ей «волшебную песню», у Сандры случился нервный срыв после того, как Дэни сообщил ей, что у каждого человека должно быть «свое место», а Альберт накурился травки и увидел весь мир «мягким». Здесь же и авторские отступления, уводящие в область полной мелодраматической пурги, вроде того, что «на самом деле Дэни и Маргарет были братом и сестрой». Вслед за чем вовремя одумавшийся персонаж/исполнитель сообщает: «Шутка».

Истории любовного квартета, в который оказываются вовлечены две престарелые супружеские пары, пытающиеся переосмыслить и переиграть все то, что их связывало в течение 50 лет, казалось бы, самое место на Бродвее. Там в почете разговорный жанр. Да и сам Вырыпаев обозначил жанр пьесы, специально написанной по заказу немецкого города Хемнице, как «комедию». Но в действительности «Иллюзиями» Вырыпаев продолжает дело, начатое в «Танце Дели», где одна и та же ситуация многократно переигрывалась в разных вариантах, а персонажи комбинировались в разных позициях по отношению друг к другу. «Иллюзии» — история тотального (не только любовного) самообмана, в котором мы пребываем, пока смерть не положит всему этому конец. Персонажам этой пьесы уже не дано шансов переиграть шахматную партию. Их признания и саморазоблачения (в которых они не могут сами отличить правду от вымысла) складываются в необратимую цепную реакцию, которую венчают разочарование и смерть. В конце цепочки тупик, метафизическая пустота, в нее и обращен последний, многократно повторенный вопль — предсмертное письмо Маргарет: «Должно же в этой жизни быть что-нибудь постоянное?»

Сцена из спектакля.
Фото — Виктор Васильев

Режиссерская мысль Александра Баргмана избрала другое направление. Ситуацию, в которой одновременно и банальным и странным образом оказываются сплетены жизни четырех людей, он вскрывает ключом травестии. Уже первый монолог, его произносит Наталья Индейкина (Сандра) от лица покойного мужа, звучит в духе «историй Оксаны Пушкиной», с положенным надрывом и драматическими гримасами.

У Баргмана свой «символ веры». И это игра. В отличие от Вырыпаева, он не может довольствоваться простой репрезентацией текста. В начале на расположенных вдоль линии рампы четырех мониторах мы видим выходящих из машины, поднимающихся по лестнице театра в фойе людей — это актеры. Режиссер сразу обозначает дистанцию между ними и персонажами пьесы, выведенными в качестве схем из голливудского ромкома. Но и не только голливудчина становится объектом насмешек режиссера. Так же сильно его желание свести к шаржу «фирменную» эстетику Вырыпаева-режиссера. С одной стороны, в его спектакле есть и рассказ от третьего лица, и положенные паузы-переключения. В качестве откровенных «цитат» — расставленные рядком микрофоны, в которые актеры произносят текст, и кулер с водой, которую они пьют во время пауз, и экраны мониторов. Только жанр другой: вместо лекции — концерт в стиле диско, вместо легкой иронии и отстранения — номера-репризы, вместо чтецов — приплясывающий квартет фриков, похожих то на шведскую четверку «АВВА», то на ярмарочных проповедников.

И режиссер добивается своего. Возвышенная риторика, вложенная Вырыпаевым в уста персонажей, кажется позаимствованной из мыльных опер. Напыщенные, искусственно сконструированные речи производят отталкивающее впечатление, а умозаключения, вроде: «Настоящая любовь бывает только взаимной» или прямо противоположное этому: «Настоящая любовь не требует взаимности» кажутся верхом вульгарности.

Актеры тоже не довольствуются ролью чтецов. Каждый из них находит точку опоры в «типическом», старается максимально раскрасить образы нелепых янки, явно нуждающихся в визите к психоаналитику. Каждый стремится поярче расцветить текст, обналичить подтекст (которого в пьесе нет и в помине): подспудно накапливающееся много лет бешенство Сандры (Наталья Индейкина) на лунатика мужа, разочарование Маргарет, железной женщины с тату, синей челкой и «отличным чувством юмора» (Оксана Базилевич), эмоциональный аутизм Альберта (Александр Лушин), неудовлетворенность паталогически правдивого Дэни, которого Александр Кудренко играет и вовсе каким-то шукшинским «чудиком». И в итоге прокладывают через спектакль тему «одиночества вдвоем», совсем не близкую Вырыпаеву.

Но «плюсуя» вырыпаевский текст, прибегая к откровенному стебу, Баргман ставит его так, как если бы действительно имел дело с жанровой схемой, например черной комедией («короче, все умерли»). Он не берет в расчет тщательную сконструированность этого текста, манипулирование речевыми клише, точность и необратимость композиционных ходов персонажей — шахматных фигур. В итоге эпизоды несуразной жизни героев Вырыпаев складывает таким образом, что они образуют гармоничную систему, стройную, выверенную. Совершенство математической композиции, которую образуют человеческие жизни, возможно осознать только взглянув на нее сверху. И этот безмятежный взгляд опровергает фрагментарность, бессмысленность, зыбкость жизней и чувств, которую ощущает каждый герой.

Банальность языковых формул, предельная дистилированность речи, стремление свести к минимуму индивидуальную окраску — для Вырыпаева тоже не повод к осмеянию людей-пешек, а способ конструирования некой универсальной модели отношений, в которой нет места психологии. Есть информация к размышлениям о репрессивной власти языка. Но это уже совсем другая тема.

Комментарии (11)

  1. Лиза

    ну какой Баргман режиссер? он не режиссер. он бывший актер, который решил ставить спектакли. никак не могу понять почему его поддерживают!

  2. Евгения

    Скажу Вам, Лиза, по секрету, что Станиславский – это тоже бывший актер, который решил ставить спектакли. И Мейерхольд, кстати, тоже. И Вахтангов. Не побоюсь этого слова, Ефремов – тоже! И представляете – их многие поддерживали! Я, конечно, не хочу сказать, что Баргман – он Мейерхольд или Ефремов. Он даже не Волчек… Но я хочу сказать, что “актер” – это не аргумент против его режиссуры. Вы обоснуйте, объясните, что Вам в его работах не нравится, а то пока что непонятно.

    А кроме того, Баргман – не бывший актер, он актер настоящий. Бывает (редко, но бывает) в театре универсальный талант – и играть, и ставить. По-моему, здесь имено такой случай.

  3. Павел Антонович

    Вот что меня мучает: да, актеры становились режиссерами, и неплохими. Известны ли в природе случаи, когда хорошими режиссерами становились театроведы? или, как в случае с сороконожкой – они не знают, с какой ноги пойти?

  4. Мишка

    И что ж вы мучаетесь-то, Павел Антонович? Неужто в режиссуру решили податься???

  5. Алексей Пасуев

    Отто Брам и Немирович-Данченко – оба начинали как театральные критики

  6. Лена Стро

    Павел Антонович, вас не убеждает французская новая волна? Или вы просто о ней не знаете?

  7. Лиза (другая)

    Вот заметила я, что очень уж падкий на провокации народ на этом сайте. Ну, написала девушка обидное мнение, проявив некоторую свою откровенную… как бы слово подобрать… ну, скажем, неосведомленность о том, что история театра знает тьму примеров, когда именно из актеров и получились великие режиссеры, и не только у нас, а во всем мире. А кому еще становиться режиссерами, как не лицедеям? Они в материале. Вот и критиков вспомнили, подавшихся в режиссуру. Знаю журналиста, ставшего великим не только режиссером, но и художником, и драматургом. Есть врач-стоматолог даже. А уж сомневаться в том, что Баргман – режиссер, это значит жить в Новой Гвинее и никогда не бывать в нашей театральной столице, просто быть не в курсе. Он не только хороший актер и режиссер, но и просто молодец! Лучше бы поговорить про спектакль – люди же ждут. Хотя после рецензии Татьяны Джуровой, где так все подробным образом разобрано и рассказано, уж не знаю, надо ли тратить деньги на билеты.

  8. Павел Антонович

    Лене СТРО
    Да меня как-то и старая французская волна не сильно убеждает. Вы мне хоть лягушку сахаром обсыпьте – все равно есть не стану!

  9. Лена Стро

    Павел, как говорится в одной старой поговорке: Богу нет никакого дела, верите вы в него или нет. думаю, это же касается авторов старой новой и сверхновой волн, собираетесь вы их вкушать или побрезгуете.

  10. Марина Дмитревская

    Честно сказать, режиссерская мода решать любое произведение как взаимоотношения актера с текстом, не кажется мне истинной и такой уж плодоносящий находкой. Ну, актер и текст. Ну, еще раз актер и текст…

    То есть, так или иначе, любая постановка — хоть в греческом театре, хоть у Федора Волкова (особенно) — давала взаимоотношения актера с текстом, по-другому не бывает, другого театру не дано. А модная абсолютизация слов и буковки вместо живого партнера — это для меня что-то от лукавого. Нет, пару-тройку раз даже интересно, но прием не богат, и как поветрие, как любое повторение одного и того же, быстро наскучивает.

    Увидев четыре микрофона и помня спектакль С. Александровсокого по “Иллюзиям” (Абаканский театр), я напряглась. Значит, выйдут сейчас, встанут к микрофону и начнут как бы равнодушно, как бы элегантно и как бы иронично и отстранненно строить взаимооношения с текстом…

    А пьеса-то Вырыпаева сложнее. Она, в том числе, про то, как эмоциональная прихоть, тоска, “кажимость” (или сердечное помрачение?) может сломать четыре праведно прожитые жизни. О том, как любая жизнь недостаточна и требует эмоциональных зигзагов, и эти праведные жизни Сандры, Маргарет, Альберта и Дени были “недостаточны”, и кажущееся счастье было просто привычкой и покоем. А, может быть, привычки и покой были счастьем и настоящей любовью, потому что все относительно… Относительность и вероятность — основные понятия, с которыми играет Вырыпаев. Потому что все истории, о которых рассказывают как о неслучившихся, могли ведь случиться. И по-другому прожитая жизнь все равно хотела бы быть другой.

    В какой-то степени для А. Баргмана это продолжение темы предыдущего спектакля, “Времени и семьи Конвей”, где тоже время поворачивается вспять, давая людям варианты путей-дорожек…

    То есть, для меня это не холодный текст. И Баргман ставит очень человеческий спектакль, где актеры, вроде как ведущие, но так похожие на персонажей, играют эту историю, на ходу воспринимая каждое новое предлагаемое и все больше превращаясь в персонажей. Все происходящее — не иллюзия, а жизнь (и человеческая, и сценическая, и актерская). Тут дело не в приеме (артисты приезжают в театр и уезжают из него) и не в многозначительных знаках (на мониторах то и дело — глаза исполнителей, женские — в красивом макияже, а в конце косметика у всех смыта, никакого, мол, актерства…). Дело — в свободной, живой партнерской жизни четырех артистов, разыгрывающих вариации отношений. Дело — в тонкости переходов от персонажа к тексту, от текста — к партнеру). Здесь нет единого выверенного движения, каким является актер-текст, слова Вырыпаева Баргман мнет, не верит написанному, потом верит, иронизирует над “философичностью” друга-коллеги (играли вместе “Бытие № 2″), он не смотрит на Вырыпаева как на мессию, а играет с ним, как играет Вырыпаев с реальностью, мистифицируя нас.

  11. Павел Антонович

    Поскольку Бог не верит в Меня, я не верю в Бога.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

Предыдущие записи блога