Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

15 декабря 2020

«РЕМЕСЛО» В КАЗАНИ

НА «РЕМЕСЛЕ» ПРОЩАЮТСЯ С ДЕРЕВНЕЙ

О XII Всероссийском фестивале молодой режиссуры «Ремесло» в Казани

В Казани завершился XII Всероссийский фестиваль молодой режиссуры «Ремесло». В этом году из-за пандемии коронавирусной инфекции изменилась его география и сократилась афиша: участниками «Ремесла» стали труппы только из Татарстана, 11 коллективов представили 16 спектаклей. Для сравнения: в прошлом — «доковидном» — году на казанском «Ремесле» побывали 19 российских коллективов, среди которых были труппы из Уфы, Ижевска и Сахалина, и было сыграно 25 спектаклей.

Открытие фестиваля.
Фото — архив фестиваля.

Двенадцать лет назад проводить в Казани регулярный фестиваль молодой режиссуры придумали главный режиссер татарского Камаловского театра Фарид Бикчантаев и театральный критик Нияз Игламов. Название «Ремесло» предложил Игламов. Первые десять лет фестиваль проходил на базе Камаловского театра, два года назад новым домом «Ремесла» стал Татарский ТЮЗ им. Г. Кариева. Переезд пошел всем на пользу: новый проект держит «кариевцев» в тонусе, помогает им быть открытыми в профессиональном мире, любопытными. А фестиваль, перейдя под их крыло, ощутимо посвежел.

Как и прежде, «молодыми режиссерами» на «Ремесле» считают профессионалов не старше 35 лет, дебютантов любого возраста и тех, кто защитил режиссерский диплом не больше пяти лет назад.

Дебютанткой нынешнего «Ремесла» стала Марина Давыдова — театральный критик, куратор, главный редактор журнала «Театр». Она представила партиципаторный проект «Умаление мира». Это ее первая режиссерская работа в России, но не первая в карьере — Давыдова-режиссер начинала в берлинском театре Hebbel am Ufer (спектакль «Eternal Russia»; 2017), ставила в гамбургском театре Thalia («Checkpoint Woodstock»; 2019).

«Умаление мира» Давыдова сочинила минувшим летом на театральной лаборатории «Свияжск АРТель», которую с 2014 года проводят на острове Свияжск кураторы казанского Фонда поддержки современного искусства «Живой город». Спектакль разыгрывают перформеры в черных одеждах: вокалист (Иван Балашов, лирический баритон), танцовщица (Асель Багаутдинова), художница (Ксения Шачнева) и ведущий (Искандер Нуризянов). Вокалист исполняет а капелла (композитор Александр Маноцков) буквы старославянской азбуки (аз, буки, веди, глаголь, добро…), Танцовщица изображает их движениями своего тела (хореограф Анна Хлесткина), а Художница, окунув кисть в ведерко с черной краской, пишет эти буквы столбиком на длинном упаковочном листе, который тянется лентой по вертикали задника и ложится на горизонталь пола.

Сцена из спектакля «Умаление мира».
Фото — Рамис Назмиев.

Таких лент-листов три: после старославянских букв перформеры представляют слова из дореволюционной азбуки (армия, бурлак, воля, грех, дуэль…), потом — из советской (здесь встречаются «большевик», «воронок», «чекист», «хрущевка»).

Позже публике представят еще два словаря, которые заранее составила режиссер Давыдова: современного человека и современного россиянина. В «человеческий» вошли «айфон», «демократия», «евро», «феминизм»; в словарь современного россиянина — «автозак», «беспредел», «обнуление», «скрепы»…

Самая захватывающая часть «Умаления мира» начинается, когда свой словарь составляют зрители. У каждого второго на спинке кресла значится одна из 33 букв русского алфавита, и только три из них — ъ, ы, ь — освобождают от просьбы написать на специальной бумажке самое главное, по мнению зрителя, слово на выпавшую букву.

Зрительский словарь рождается стихийно, на каждом показе «Умаления…» он разный. И финал спектакля всегда разный, он зависит от самостоятельных решений трех случайных зрителей. Вряд ли они чувствуют себя коллективной «рукой судьбы». И неизвестно, предполагают ли, что своей игрой заставляют всех других осознавать смысл слова «обреченность».

Зрители-добровольцы выбирают из шести словарей, бегло изученных в процессе спектакля, половину. Затем по своему желанию меняют в этих словарях три любых слова на другие. Не один раз сокращают свои словари, пытаясь оставить самые важные, главные (про) «здесь и сейчас» слова.

Сцена из спектакля «Барыня».
Фото — Рамис Назмиев.

На показе спектакля в рамках фестиваля «Ремесло» зрители, помнится, смело вычеркивали из словарей «эпитафию», «шпиона», «феминизм»; меняли «лазарет» на «любовь», «налог» на «нежность», а «чекиста» на «честность». В итоге самыми главными и важными стали слова «любовь», «единство» и «экзамен».

Кстати сказать, на «Ремесле» спектакль «Умаление…» играли в третий раз. И слово, которое доживало до финала всех трех показов, угадать нетрудно: это «любовь». Всегда остается «любовь».

О дефиците любви к себе и последствиях этого дефицита рассказывал спектакль режиссера Тимура Кулова «Барыня», который он поставил для труппы Буинского драматического театра. В его основе — компиляция из рассказа Ивана Тургенева «Муму», его стихотворений в прозе, фрагментов воспоминаний писателя о матери — Варваре Тургеневой, и ее к нему писем. Подбор такого материала невольно подтверждает версию некоторых исследователей, что ключевые события из рассказа «Муму» были реальными — случились в доме Варвары Тургеневой.

Художник-постановщик Римма Кулова создала на сцене экологичное пространство: теплый желтый ламповый свет, ворохи сена, деревянные переносные лестницы и стремянки, льняные полотна… В этом уютном мире разворачиваются картины — одна токсичнее другой: здесь всем очень плохо от Барыни (Гульзада Камартдинова) — властной, истеричной, пьющей женщины, которая лучше всего на свете умеет нарушать чужие границы.

У актрисы Камартдиновой редкий дар: она выходит на сцену, и все вокруг будто уменьшается в размерах. То, что она может быть уязвимой, замечаешь, когда ее Барыня заговаривает о сыне, но монолог обрывается злобным, требовательным криком в пустоту: «Когда же ты ко мне приедешь?!»

Сцена из спектакля «Барыня».
Фото — Рамис Назмиев.

Элегантность постановке придает тот факт, что собачку Муму здесь играет не кукла и не живая дрессированная собака. В куловской «Барыне» в роли Муму мы видим ту же актрису, что играет Татьяну, любимую девушку Герасима, — Руфину Хаматдинову. Превращение Татьяны, которую Герасиму велено забыть, в Муму — это встреча-узнавание. Медленная, робкая и радостная, она поставлена как пластический этюд (хореограф Инна Минханова) на музыку, очень похожую на «Pavane» Габриэля Форе.

Важно заметить, что «Барыню» труппа татарского Буинского драмтеатра играет на русском языке. Это решение можно было бы назвать как минимум спорным, не разоткровенничайся один из персонажей спектакля хрестоматийными словами Тургенева: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?..» Цитата оправдывает режиссерское решение. И смешит.

Много смешного и немало грустного в документальном спектакле Айдара Заббарова «Хуш, авылым!» (Камаловский театр). На русский язык с татарского это название дословно переводится «Прощай, моя деревня!», но постановщики выбрали другой русский заголовок: «Я не вернусь».

Режиссер Айдар Заббаров в этой работе позиционирует себя автором спектакля. Это значит, что сначала он стал инициатором необычной, пока еще редкой для современного татарского театра идеи — собрать группу актеров-единомышленников и отправиться с ними в экспедицию по вымирающим татарским деревням. Цель экспедиции — взять интервью у жителей этих деревень, а потом на их основе написать пьесу в технике «вербатим».

Сцена из спектакля «Я не вернусь».
Фото — Рамис Назмиев.

Документальный материал Заббаров разбавил отрывками из произведений известных татарских писателей — Туфана Миннуллина, Мухаммата Магдиева, Рустема Галиуллина… Текста получилось так много, что Заббаров решил поставить спектакль-сериал: первую серию (она длится 2 часа и 15 минут) показали в последний день «Ремесла», вторую планируют показать в феврале, будет ли продолжение — пока неизвестно.

С выбранным для русской версии заголовком «Я не вернусь» спорит сценография спектакля: все картины разыгрываются в актовом зале условного Дома культуры («чистенько, но бедненько»), этот зал сооружен на площадке поворотного круга сцены и периодически крутится. Крутится на одном месте, иными словами — всегда возвращается.

У Заббарова хорошее чувство ритма: сменяющиеся эпизоды в спектакле похожи на залпы праздничного салюта — только удивишься красоте первого, как вниманием завладевает необычный второй. А потом и третий, и четвертый…

Прекрасные актеры-«камаловцы» поколения тридцатилетних — Эмиль Талипов и Лейсан Файзуллина — мастерски перевоплощаются в стариков и старух: в их игре много документальной точности и уважения к прототипам своих героев. Предельно корректен и Алмаз Бурганов, играющий Иосифа Сталина в отрывке из «Славы» Рустема Галиуллина. Но король этого эпизода — Алина Мударисова. Вернее, королева: она так по-тюзовски выпукло и задорно играет мальчика-плаксу Радифа, что моментально вспоминаешь известных травести из советского прошлого — Надежду Румянцеву, Ирину Асмус.

Сцена из спектакля «Я не вернусь».
Фото — Рамис Назмиев.

В спектакле Айдара Заббарова нет тоски по эпохе СССР. И жалоб на жизнь в путинской России тоже нет. Из документальных монологов наших деревенских современников и эпизодов из писательских рассказов, которые кажутся приукрашенными воспоминаниями героев-стариков, складывается история про ужас и магию жизни простой, обыкновенной. Как писала Марина Вишневецкая:

Ничего на свете нет
Травянистей, чем трава.
Ничего на свете нет
Деревянней, чем дрова.
Ничего на свете нет
Говорящей, чем слова —
Так устроен белый свет.
Самый-самый-самый белый —
Ничего белее нет.

КРАДУЩИЙСЯ ТИГР, ЗАТАИВШИЙСЯ ДРАКОН

«Сказки Хикмета». Н. Хикмет, перевод В. Туляковой.
Казанский татарский государственный театр юного зрителя им. Г. Кариева.
Режиссер-постановщик Сойжин Жамбалова (Бурятия), художник Геннадий Скоморохов (Москва).

На «Ремесле» была показана большая программа, в том числе рассчитанная на детей и подростков. Спектакли театров кукол (Набережночелнинского и казанского «Экият») следовали за драматическими постановками — фэнтезийным «Темным лесом» Резеды Гариповой в Казанском театре драмы и комедии им. К. Тинчурина, взявшим за основу псевдомифы с национальным колоритом, спектаклем «Долгое-долгое детство» Ильсура Казакбаева и недавней премьерой «Мио, мой Мио» Екатерины Гороховской Казанского татарского ТЮЗа им. Г. Кариева. Но «Сказки Хикмета» Сойжин Жамбаловой (в № 99 спектакль рецензировала Анна Степанова) выбивались из общего ряда.

Сцена из спектакля «Сказки Хикмета».
Фото — Рамис Назмиев.

Это тот случай, когда идешь на сказку в ТЮЗ и получаешь сразу два спектакля — «Слепой падишах» и «Влюбленное облако», возрастной ценз которых не более чем условность. Вначале они кажутся ничем не связанными, и, допустим, полюбив первую часть, не сразу начинаешь доверять второй. И наоборот. И даже общая тема жертвенности и ее необходимости становится менее очевидной, чем разностилье двух частей спектакля.

В первой главенствуют сумрачные неяркие полутона. На сцене какие-то кубы и параллелепипеды асфальтового цвета, сплошь в отпечатках ног и рук. При ближайшем рассмотрении видно, что это — поролоновый мир, где кубы не асфальтовые, а легкие, и под ногами мягкий пол, который затрудняет перемещение актеров, придает их пластике особую выразительность слегка покачивающегося человека, увязающего в песке или влажной земле. Вторая часть — яркая, бравурная, с постоянной беготней, суетой, комическими падениями и битвами при помощи каких-то фантастических базук. Театральная игра и условность главенствуют в обеих историях.

«Слепой падишах», где все всерьез, играет с масками комедии дель арте и сказочностью Гоцци. Не чужды ему и шекспировские аллюзии: три ведьмы (Лилия Низамиева, Алсу Шакирова, Назлыгюль Хабибуллина) ведут действие и выступают во многих ролях. Это и комедия, и трагедия в одном флаконе плюс сильный символический пласт — девушка в перчатках и некоем футуристическом белом платье начинает действие. Она медленно шествует по сцене к своему инструменту — пианино, ставшему в том числе и гримировальным столиком. Это Принцесса Равнодушия (Наиля Каримова).

«Влюбленное облако» — игра с киножанрами и густой театральностью, нечто среднее между мультипликацией Хаяо Миядзаки, фильмом «Амели» и черно-белыми немыми комедиями Чарли Чаплина или Бастера Китона. Персонажи всех этих разных жанров и стилей здесь собраны в один сюжет, который разыгрывается на покатом помосте. Над ним перевернутый мир сада — торчат головками вниз разномастные яркие цветы.

Сцена из спектакля «Сказки Хикмета».
Фото — Рамис Назмиев.

В «Слепом падишахе» тема жертвенности завуалирована, а желание спасти «грешника» стоит на первом плане. Сюжет прост: злой и воинственный падишах ослеп, и его сыновья отправляются за волшебной землей, которая поможет вернуть зрение. У каждого из них свои причины отправиться в путь: любовь к отцу — у младшего, желание не дать выделиться другому — у старшего и среднего. Но есть одно условие: земля должна быть буквально «непорочная», та, на которую не ступала нога этого падишаха. В итоге младший находит искомое, но узнав, что отец будет продолжать воевать, лишает землю волшебных свойств. Его решение — серьезное и взвешенное. Его жертва — а весь спектакль и есть такой путь, полный испытаний и лишений, — оказалась не нужна, хотя и не бессмысленна.

Эльдар Гатауллин играет младшего сына чуждым своей семье, он хиппи среди офисных работников, свободный человек в обществе рабов, лести и обмана. В его долгом взгляде на отца в самом начале спектакля словно звучит немой вопрос: что ты будешь делать, когда прозреешь? В конце в нем чувствуется уже нескрываемая досада вперемешку с грустью от постепенного узнавания тех бед, что принес отец в разные земли. В итоге прозрел сын, но не отец. Падишах же (Ильнар Низамиев) прикрывает лицо маской со зловещим крючковатым носом, красивыми нарисованными глазами, и его пластика крадущегося тигра все объясняет: он обязательно нападет, как только будет возможность.

Второй акт, или история про влюбленное Облако, кажется, дан актерам на сопротивление. Играющий в первой части жертвенного и достаточно благородного младшего сына Эльдар Гатауллин здесь — «злодей» Черный Сейфи, а манерный и подловатый средний сын (Булат Гатауллин) предстает романтичным и ребячливым влюбленным Облаком, готовым на жертву. Ильнар Низамиев (падишах из первого акта) — Репейник, вертлявый, как змея. Ильназ Хабибуллин (Конь), Ильфат Гибадуллин (Заяц), Раис Ахметзакиров (Голубь) с удовольствием поддерживают скачущее действие.

Сцена из спектакля «Сказки Хикмета».
Фото — Рамис Назмиев.

Но всех затмевает, конечно, Айше Рузанны Хабибуллиной. Веселая тряпичная куколка с фарфоровым личиком и ручками всегда в каком-то волшебном движении. Актриса играет трогательное влюбленное существо, точно не понимающее, что Облако может спасти ее прекрасный сад от засухи, только пролившись дождем. Однако степень ее горя в финале все компенсирует. Черный Сейфи, как актер немого кино, с тросточкой и котелком, хочет отобрать ее сад, для чего использует разные уловки и отвлекающие маневры — вдруг организует то свадьбу с Айше, то нападение на сад и уничтожение растений, то засуху. Облако Булата Гатауллина, похожее на французского мима с чемоданчиком вечного путешественника, дарит своей возлюбленной колечко с привязанным к нему воздушным шаром. А шарик так и норовит оторвать Айше от земли. Она, несмотря на массивные босоножки на платформе, ходит на носочках, стараясь не касаться земли. Облако растает, и прекрасная садовница останется лежать на помосте, ее трикотажное пальто в ярких цветах вдруг покажется шкурой, а вся фигура — позой притаившегося животного, возможно, дракона.

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО, В ФИНАЛЕ БУДЕТ ТРИ

«Умаление мира».
Театральный центр MOÑ, Казань.
Режиссер Марина Давыдова.

Слово MOÑ, которое стало названием нового театрального центра в Казани, имеет сложный перевод: в нем встречаются печаль, ностальгия — и вдохновение, творческий азарт. MOÑ обосновался в здании, где в советское время проходили партийные съезды, а теперь, избавившись от советского духа, оно превращается в интеллектуальный центр с библиотекой, выставочным залом, концертной площадкой и театральным блэкбоксом. Среди прочих спектаклей там появилась первая российская премьера и третья по счету (после берлинской «Eternal Russia» и гамбургского «Checkpoint Woodstock») постановка театрального критика и куратора Марины Давыдовой, чьи тексты прекрасно иллюстрируют сентенцию Шопенгауэра — «кто ясно мыслит, тот ясно излагает». Как теперь понятно и российским зрителям, ясно выразить идею Давыдова может не только в словесном, но и в театральном тексте.

Сцена из спектакля «Умаление мира».
Фото — Рамис Назмиев.

Спектакль зародился на театральной лаборатории «Свияжск АРТель» на тему «Алфавит». Эскиз убедил участников, что заслуживает стать полноценным спектаклем. Казанская премьера, в свою очередь, убедила театральных практиков, что у спектакля должен родиться брат-близнец в Москве. Ковид внес в эти планы свои коррективы — дата и место рождения московского «Умаления…» будут названы позже. Есть мысли о создании татарского варианта «Умаления мира»: несмотря на введение добровольного изучения национальных языков (а добровольцы не учить «лишнее» всегда находятся), разные культурные институты стремятся в пику такому решению сделать татарский язык модным. Так что «Умаление мира» вполне еще может «прирасти» вариантами.

Спектакль хитро устроен, но легко смотрится и даже приглашает в игру — вторая часть спектакля отдана под интерактив, а финал и вовсе зависит от зрителей. Среди тем «Умаления мира» — приключения языка. Зарождение и смерть слов. Мимикрия одних слов и незыблемость, неизменность других. Расслоение слов на смысл и звучание (когда слово узнается на слух, как мотив, но исчезает из повседневной речи и сознания). Трансформация (или, чего уж там, упрощение) шрифтов, а с ними — визуальной красоты. Выбор слов как выбор приоритетов — слова как маркер, лакмусовая бумажка, выявляющая то, что происходит с людьми и сообществами, и слова как закодированное послание, носитель духовной ДНК, которая не подвластна никакому забвению.

Велимир Хлебников говорил об азбуке, как о горсти семян на ладони, из которых можно вырастить лес. Его статья «Наша основа», а также цитаты из Мандельштама, экскурс в историю зарождения русского языка, глаголицу и кириллицу, образуют интеллектуальный эпиграф к спектаклю. Цитаты, выведенные на экран, становятся видеообъектом для игры: некоторые слова переводятся на глаголицу, и кажется — еще немного, и ты сможешь читать этот мертвый причудливый язык. Другие исчезают с экрана, поглощаются черными дырами, будто чья-то рука конспектирует текст, оставляя лишь ключевые слова — до тех пор, пока еще можно догадаться об общем смысле.

Сцена из спектакля «Умаление мира».
Фото — Рамис Назмиев.

За интеллектуальные игры со словом отвечает ведущий Искандер Нурзиянов: сначала он точно пытается прочитать скучную лекцию о языке, а позже, стряхнув образ лектора, переходит к занимательным играм с публикой. За чувственное и визуальное воплощение азбуки и слов отвечают перформеры: вокалист Иван Балашов (композитор Александр Маноцков), танцовщица Асель Багаутдинова (хореография Анны Хлёсткиной) и художница Ксения Шачнева. Алфавит положен на музыку, переведен на жестовый язык, написан краской на длинных бумажных «свитках»: вокалист и танцовщица движутся от Аз к Юсу большому, художница — в обратном направлении, чтобы однажды встретиться в общей игре, посвященной ключевым словам.

Свой «лес» режиссер выращивает очень тщательно, подбирая к каждой букве по одному слову. С помощью составленных ею «букварей» (по одному самому характерному слову на каждую букву) вырисовывается образ того или иного времени. К известному всем словарю-кириллице (аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете…) она добавляет Словарь дореволюционной России (армия, бурлак, воля, грех, дуэль, елей…), Словарь советского человека (…железо, завод, исполком, лагерь, метро, нары, очередь…) и Словарь современного человека (…поправка, реновация, скрепы, телеграм, удаленка, фальсификация…). Тридцать с лишним слов рисуют образ общества, формулируют коллективное бессознательное. Последний словарь — Словарь зрителей — предложено составить тем, кто сегодня смотрит спектакль. Словарь зрителей разнообразнее и интеллектуальнее словарей советского и современного человека (…характер, ценность, чресла, шоколад, щавель, эволюция, юность, яд). Словарь зрителей тщательно фиксируется — возможно, в будущем трансформация этого словаря подарит авторам спектакля какую-нибудь идею на пересечении театра и социологии, а пока он становится материалом для совместного творчества. Зрителям предлагают поиграть в угадывание слов: перформеры должны за полминуты изобразить телом, голосом и красками загаданное слово, а зрители — его угадать. То ли перформеры обладали переводческим даром, то ли зрители в мой приход попались особо прозорливые, но практически все слова — город, нужда, творчество, умиротворение, эволюция и даже чресла — были отгаданы, что вызвало в зале полное взаимное доверие.

Сцена из спектакля «Умаление мира».
Фото — Рамис Назмиев.

А дальше спектакль, как некое послание, передали на откуп публике, точнее — трем делегатам от нее. Им предложено было выбрать по одному из словарей, сначала выбросить оттуда с десяток слов, затем оставить самые важные и, наконец, решиться и отобрать одно, то единственно необходимое, ключевое слово, которое должно остаться главным посланием. На моем спектакле делегаты легко отказались, например, от «демократии» и «инклюзии» и почти до последнего сохраняли «евро», но ни один не отказался от «любви». Три финальных слова ложатся на музыкальное трезвучие и поются — возносятся, как звуковой фимиам. На острове Свияжске, среди театральных «своих», под темное небо уносились «любовь», «милосердие» и «надежда», — и нам, зимним зрителям из театрального зала, остается только представлять красоту и смысл этой спонтанной молитвы. В городском контексте такого единства уже не наблюдалось. В троицу главных слов на премьере прокрался «экзамен», а на следующий (мой) день — загадочная «Vпостась» из дореволюционного Словаря, от которой упорно не отказывался молодой парень (вполне возможно, и не знакомый с этим словом).

Но рядом все-таки остались «жизнь» и «любовь».

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога