Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

23 июля 2017

ПРОЩАЛЬНЫЙ ПРИВЕТ

«Стеклянный зверинец». Т. Уильямс.
Мастерская Ю. М. Красовского (РГИСИ).
Режиссер Николай Мишин, художник Мила Гогенко.

В эти июльские дни в театральном институте на Моховой разбиваются абитуриентские сердца — приемные экзамены продолжаются. Новый актерско-режиссерский курс набирает и Юрий Михайлович Красовский. Сегодняшний материал — о его выпускниках, которые совсем недавно получили дипломы на сцене Учебного театра, где до этого играли свои дипломные спектакли. Один из них — «Стеклянный зверинец», который поставил молодой педагог и режиссер Николай Мишин; он же создал новую редакцию перевода пьесы Теннесси Уильямса. В течение весны спектакль играли в аудитории № 45, где занимаются «красовцы», и лишь в конце дипломной декады состоялся единственный показ этой камерной истории на большой сцене.

Драматург называет свое творение «пьесой-воспоминанием». Что подсказывает такой жанр — путешествие в прошлое, которое кажется лучшим из миров, или полный чувства вины путь к болезненным тайнам?.. В любом случае зрители видят не реальную жизнь героев, а именно воспоминание о ней, видят и самого «автора» воспоминаний — Тома. Как ни странно, этот герой редко оказывается в центре сценических «Стеклянных зверинцев». Хотя всем известно, что пьеса автобиографическая, и Том — это альтер эго Уильямса, но обычно Аманда и Лаура как бы заслоняют его фигуру. В спектакле Николая Мишина Том на сцене с самого начала, даже еще до начала: пока зрители рассаживаются, он сидит за столиком, на котором стоит недопитый стакан виски. Создатели спектакля нашли необычный способ задать публике необходимое состояние: аудитория тонет во тьме, каждого зрителя провожают на его место светом карманных фонариков, и в этом мраке только слегка освещено лицо героя, сидящего в ночном опустевшем баре, глубоко погруженного в мысли о прошлом. В дальнейшем Том с помощью своей зажигалки «включает» (или «выключает») свое прошлое, направляет луч памяти на те годы, когда он жил в Сент-Луисе вместе с матерью и калекой-сестрой. Воспоминания — незажившая душевная рана героя, это становится понятно с первых минут спектакля. Том уехал, оставил семью, но не забыл и не освободился.

Сцена из спектакля.
Фото — П. Ефременко.

Пространственное решение спектакля условно и при этом выразительно: на планшете установлены станки, образующие невысокий помост, где обозначена квартирка Уингфилдов — слева комната Лауры с подвешенной прозрачной стеклянной полкой (тут «живут» ее зверушки из стекла), чуть выше под абажуром — стол, где семья собирается на обеды и завтраки, в глубине — комната Тома, справа — площадка перед входной дверью (самой двери, конечно, нет, как нет и портрета отца в раме — все надо вообразить). Иногда под помостом зажигается свет, и видно, что герои живут как бы не на земле, их дом парит в воздухе. В финале авторы спектакля устраивают зрителям сюрприз — пространство преображается с помощью нескольких быстрых движений Тома, который под шквалом невероятно эмоционально звучащей музыки быстро управляется с незаметными до того канатами, и вот уже над помостом реют паруса, и герой отплывает в открытое море, навсегда оторвавшись на одном из станков от «причала» родного дома.

Две мелодии создают звуковое пространство. Одна из тем — знаменитое Libertango Пьяццоллы в разных аранжировках. Под страстные и тревожные музыкальные аккорды актеры исполняют танцевальные движения, передавая сложные, кризисные состояния персонажей (пластические эпизоды поставлены хореографом Юрием Васильковым). Вторая тема — нежная колыбельная Hushabue Mountain Роберта и Ричарда Шерманов. Несмотря на то что эта композиция появилась совсем не в 1930-е годы, а в конце 60-х, в детском фильме, Николай Мишин неслучайно выбрал ее для своего спектакля. По его словам, эта песня для американцев такая же родная, как для нас «Спят усталые игрушки». Она звучит ностальгически, полна неизбывной, но в то же время сладостной тоски об утраченном счастье. Лаура, втайне от матери ставя пластинку на граммофон, тоскует о времени, когда отец еще не покинул семью. Для Тома эта мелодия становится тянущей болью из прошлого, которую он и хотел бы — но не может заглушить. В стихотворном тексте песни Д. Гилмора есть образ лодки, уплывающей далеко-далеко от залива Lullaby Bay (может, именно на этой лодке ушел в свое плаванье по морям и океанам жизни Том), далеко-далеко от горы Хашебай. Само название, Hushabue Mountain, рифмуется с Блю Маунтин — это словосочетание то и дело повторяет Аманда, ведь она не может мысленно расстаться с местом, где провела свою давно ушедшую юность. Навязчивые мысли о прошлом — удел всех Уингфилдов.

В спектакле отношения Тома с Амандой выстроены необычно жестко. В резких стычках сын не удерживается от оскорблений (даже обзывает мать, грубит, чуть не посылает куда подальше — тут его останавливает сестра). Вообще эмоциональный градус здесь явно повышен — тут и скандалы с матерью, и доводящее Тома до умопомрачения желание бежать и из дома, где у него «нет ничего своего», и из города, и из размеренной, убивающей рутины обувного склада. Н. Мишин предложил совсем не элегическую версию «Зверинца», но поэтическая тонкость пьесы Уильямса в этой трактовке не исчезла. Спектакль звучит отчаянно и горько, но при этом в нем столько красоты…

В этой интерпретации самой «нормальной» в семье Уингфилдов оказывается, как ни странно, Лаура! Она не выглядит ущербной, ее физический недостаток не акцентируется. «Особенность» Лауры — в необыкновенной чуткости по отношению к брату и матери. Она все понимает, слышит, «сторожит» все возможные ссоры, чтобы их предотвратить, или находит способ примирить своих близких (например, изображает, будто споткнулась на лестнице, — чтобы Аманда и Том вместе опрометью бросились ей помогать и таким образом забыли о своем конфликте).

Про Лауру говорят, что она живет в своем мире (стеклянные игрушки, музыка на старых пластинках…), но ее мать Аманда — еще больше погружена в мир своих нереальных представлений обо всем. Она до безумия сосредоточена на идее устроить жизнь своих детей, и ее страстное желание видеть их счастливыми в спектакле превращено почти в манию.

Многие спектакли мастерской Ю. М. Красовского шли в нескольких составах, не стал исключением и «Стеклянный зверинец»: в программке против каждой роли — четыре фамилии исполнителей. Причем эти составы не были четко закреплены, Н. Мишин каждый раз заново «собирал» квартет, и молодым артистам волей-неволей приходилось импровизировать в рамках найденного рисунка — партнеры ведь все время менялись. Удивительно, что режиссеру удалось создать такое решение каждой роли, которое подходило бы всем и при этом оставляло некоторую свободу, люфт, который «заполняется» индивидуальностью актера.

Д. Одинцова (Лаура), В. Зиновьева (Аманда).
Фото — П. Ефременко.

Например, Аманда Веры Зиновьевой (актрисы широкого диапазона, сыгравшей на курсе множество ролей — и характерных, и лирических) — персонаж очень яркий. Студентка всячески подчеркивает в своей героине удушающую говорливость. Эта Аманда всегда на бешеном взводе, говорит очень громко, назойливо и даже с каким-то едва уловимым акцентом, как иностранка (ее манерность раздражает Тома). Невероятный напор, двигательная и голосовая активность героини кажутся почти болезненными. В роли есть момент, когда в отчаянии Аманда падает с помоста на пол, как будто бросается с обрыва в пропасть. После затемнения мы видим мать и дочь внизу, на планшете: Аманда обессилена, лежит, говорит замедленно и отрешенно, Лаура утешающе гладит ее по голове. Таково решение эпизода для всех исполнительниц, но именно у В. Зиновьевой Аманда с остановившимся взглядом — как бы уже в другом измерении, за пределами реальности.

А. Евланова (Аманда), С. Серегин (Том).
Фото — архив РГИСИ.

Аманда Анастасии Евлановой (во всяком случает, в том спектакле, который видела я) была более уравновешенной. Студентка не склонна преувеличивать проявления маниакальности персонажа.

Аманда Алисы Гричачиной — между этими двумя крайностями. Она тоже очень напористая, громогласная, доходит до неестественного оживления при появлении в доме гостя Джима — громко хохочет, скачет вокруг нового персонажа, трясет оборками своего старомодного и неуместно нарядного платья (кстати, Зиновьева в этом месте еще и демонстрирует зрителю, что ее героиня страдает от тесноты корсета). Гричачина тонко и с сочувствием подчеркивает немного жалкое, нелепое желание своей героини пококетничать (в ней это желание автоматически проснулось при виде молодого мужчины). Но эта Аманда способна иногда видеть реальность, и чувства ее не всегда раскалены до угрожающей температуры. Лаура у всех исполнительниц, которых я видела, — чудесная нежная девушка, не отличающаяся особенной, «специальной» робостью (об этом говорят, но актрисы впрямую это не играют, так же как и хромоту). Студентки каждая по-своему, но все очень органично разработали эту сложную роль, нигде не впадая в слезливую мелодраматичность. Все смогли передать глубокую сосредоточенность Лауры на внутренней жизни, тонкие вибрации ее души, показать ту тайную мудрость, предчувствие будущего, которое есть в этой юной девушке. И удивительную способность прощать.

Лаура Дарины Одинцовой — чудесная красавица, излучающая любовь, даже странно, что ее считают застенчивой. Лаура Анастасии Смоляниченко — еще более хрупкая, она, наверное, самая робкая из всех. Ольга Ким (у которой в курсовых спектаклях были очень разноплановые роли) больше других, пожалуй, намекает на драматизм судьбы и горькую обреченность героини. Ее Лаура чуть больше хромает, когда волнуется, но дело не в этом — ее выдает взгляд. На дне глаз затаились мука, страдание… Невероятно эмоционально внутренне и при этом внешне плавно, сдержанно, кантиленно проходит сцена с Джимом, в которого Лаура была влюблена еще в школе и которого она не может забыть (даже не так — она лелеет дорогие воспоминания). Джим и у Алексея Копылова (высокий, слегка нелепый, с размашистыми движениями), и у Петра Севенарда (который по амплуа, скорее, герой) — хороший простой парень, в котором встреча с Лаурой пробуждает лучшие свойства души. Он открывается, увлекается… Почти готов ответить на чувство, целует Лауру — и вот тут приходит отрезвление. Джим грубеет, опускаясь с небес на землю.

С. Якушев (Том), Д. Одинцова (Лаура).
Фото — П. Ефременко.

В роли Тома удалось увидеть Сергея Серегина и Сергея Якушева (у этих актеров была еще одна роль, которую они играли в разных составах, — Лаевский в «Дуэли» по А. П. Чехову). Каждый из них — полноценный главный герой спектакля, задает тон всему квартету персонажей. Желание выбраться на волю из западни, в которую превратилась его жизнь, и естественный страх порядочного человека перед совершением жестокого по отношению к семье поступка приводят к мучительному внутреннему разлому, разладу. Том страдает, бесится, бежит из дома в кино, напивается… Герой обаятельного С. Якушева кажется более мужественным и при этом забавным, когда в хорошем расположении духа и готов пошутить.

П. Севенард (Джим), С. Серегин (Том).
Фото — архив РГИСИ.

Неврастеничный Том — С. Серегин выглядит бунтующим подростком, у него всегда близки искренние мальчишеские слезы. Разрыв и того, и другого Тома с семьей очень эмоционален, болезнен. Это отчаянный поступок — герой не мог его не совершить, это было бы предательством собственного писательского дара, но и простить его себе он не вправе… Близкие, душевные отношения с сестрой выстраиваются на протяжении всего спектакля, особенно выразительна в этом отношении ночная сцена — когда нетрезвый Том приходит домой и не может попасть ключом в замочную скважину. Мать спит (вернее, делает вид — на самом деле, прячется в своей комнате и слушает, ломая руки и порываясь выйти), и дети чувствуют себя раскованно, свободно без ее окриков, разглагольствований и наставлений. Здесь они, как заговорщики, делятся друг с другом тайнами. Из рук в руки переходит косынка, которую Том называет волшебным платком, — и действительно, завороженный взгляд Лауры на мгновение превращает обычный легкий кусок ткани в какой-то особенный предмет, имеющий тайную силу.

Воздействие этой сцены — сродни ласкающим звукам колыбельной. Ненадолго она уводит от грустной действительности, убаюкивает, укачивает:

So close your eyes on Hushabye Mountain
Wave goodbye to cares of the day…

Но потом острая, как осколок стекла, боль возвращается. И герои, оторванные друг от друга, посылают друг другу сквозь время и пространство прощальные беззвучные приветы. «Закрой глаза на Хашебай Маунтин, простись с заботами дня». «Погаси свои свечи, Лаура».

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога