Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

25 февраля 2016

ПРИВЫЧНОЕ

«Странники». А. Платонов.
Театр им. Ленсовета.
Режиссер Вера Камышникова, художник Мария Плаксина.

На малой сцене Театра Ленсовета, на обочине бутусовской магистрали, вышел спектакль «Странники» Веры Камышниковой по рассказам Андрея Платонова.

Выбежали люди с чемоданами, загудел паровоз (как же въехать в Платонова без паровоза? Все равно что про Пушкина сыграть без гусиного пера и крылатки…) — а дальше, один за другим, в законе литературного театра чередуются рассказы, разложенные привычным образом на интонированные голоса: «Жена машиниста», «Счастье вблизи человека», «Песчаная учительница», «В звездной пустыне», «Поэма мысли», «Заметки», «Старик и старуха», «Юшка», «Невозможное». Они чуть-чуть скреплены темой неприкаянного путешествия человека по жизни, а сценически — суетой с чемоданами. В остальном — актер и текст. То есть, актер — и гениальный текст…

Но именно в слове «текст» всегда и загвоздка. Понятно, что Платонов для театра ужасно сложен (легче найти хорошие спектакли по Чехову, чем по Платонову). Давно понятно, что его нельзя просто инсценировать: уйти от фантастического платоновского словесного варева, от этих невероятных словосоединений, от как будто неграмотного словоупотребления — значит, потерять практически все. Но и выученный, прожитый текст — не гарантия успеха в платоновском материале. Что в очередной раз и доказывают «Странники».

И.  Ракшина и С.  Письмиченко в сцене из спектакля.
Фото — В. Васильев.

Платонова ставят много, о каких-то спектаклях приходилось писать — собственно, о тех, которые находили подходящий к платоновской двери ключ: «Рассказ о счастливой Москве» Миндаугаса Карбаускиса, «Река Потудань» Сергея Женовача и «Дураки на периферии» Михаила Бычкова. Спектакли разные, и остается неясным, какой тип театра имманентен миру писателя. Женовач работал с платоновской прозой в поле психологического театра. Карбаускис, не отменяя психологизма, брал точным темпо-ритмическим строением, окликавшим плакатную стилистику 1920-х. Бычков действовал изящным остраннением: маски-болваны существовали на фоне изысканной живописи Марка Ротко. Нет, точно не в типе театра ключ к Платонову…

Приблизительный ответ нашелся недавно, и в № 81, обозревая последний Платоновский фестиваль, я его попробовала сформулировать. Номера этого нет пока в Сети, поэтому что-то повторю. Переводчик Виктор Голышев недавно отметил, что для платоновского языка характерна «система сжатий и спрямлений внутри фразы», нарушающая стилистические и грамматические нормы русской прозы. Думаю, этот карабкающийся ритм сжатий и спрямлений, превращенный в сценический, как раз и может породить тот мир, что хочется считать платоновским, потому что Платонов — это язык. И сценическим его эквивалентом может стать театральный язык, принявший закон лингвистический и сделавший его своим. У Платонова слова ставятся так, как их нельзя ставить. Мучения и конвульсии времени, терпящего трудности ради светлого будущего, выражают себя в мучительном языке, в его нагромождениях и абсурде — и, преодолевая муки внедрения в текст, исполнитель становится платоновским персонажем только тогда, когда всерьез охвачен параллельными трудностями освоения слов, их устным рождением, а значит — и рождением реальности, в них запечатленной.

С. Никифорова в сцене из спектакля.
Фото — архив театра.

У профессиональных артистов этой трудности, как правило, нет, текст выучен и «освоен», как нормальная сценическая речь, они не совершают на наших глазах подвига преодоления трудностей… И лучшими как раз оказывались спектакли, в которых, запинаясь, жил и говорил изумительный Сарториус — Александр Яценко («Рассказ о счастливой Москве»), где нервически не находили равновесия и заикались в чувствах прекрасные Люба и Никита из «Реки Потудани» (Мария Шашлова и Андрей Шибаршин), где полную словесную пургу несли дураки, при этом гладко тараторя бюрократически-несуразные тексты, не понимая их абсурда («Дураки на периферии»). Короче, лучшими были те спектакли, где существовала эта заикающаяся система сжатий и спрямлений, взятая как способ существования.

И вот «Странники». Похожие на многие другие спектакли. Неплохие спектакли. И этот спектакль неплох, но ведь где-то уже именно такое встречалось тебе на театральных железнодорожных путях…

Несомненно, Вера Камышникова скрупулезно работала с актерами, разбирая ткань прозы по фразе, по эмоции, по интонации… Камышникова много лет принадлежит команде С. Женовача, работает с речью, а в этой Мастерской порой целый семестр уходит на Платонова. Кирпичная стена малой сцены Ленсовета даже, мерещится, «подгримирована» под стену СТИ, на фоне которой показывают и «учебного» Платонова (можно найти в Сети), и «Реку Потудань».

Но, за редкими исключениями, ленсоветовские актеры, выучив прозу, выходят на сцену во всеоружии мастерства и темперамента для ее внятного исполнения… Здесь нет заиканий и сжатий, текст освоен и направлен. Но уже через день после спектакля трудно вспомнить, о чем так горячился или туго задумывался Иван Бровин в «Звездной пустыне» (так же вхолостую, очень приблизительно, хотя и до испарины, он «переживал переживания» и в «Потудани» С. Серзина). И о чем были темпераментно раскрашенные крики И. Ракшиной и страдания С. Письмиченко («Заметки»)? И что это был за рассказ «Невозможное» (его играет О. Федоров, но играет так же, как другие роли, безо всякого упомянутого преодоления)?..

И все же в этом спектакле есть ноты платоновские — странные, неуверенные, сбивчивые. Их прерывистое, асимметричное звучание принадлежит Веронике Фаворской: сперва в рассказе «Счастье вблизи человека» (тихая девушка, беременная от умершего мужа и невольно представляющая некую духовную «троицу» — умершего, нерожденного и себя…). А потом в «Старике и старухе» (дуэт Фаворской с Александром Крымовым). Здесь как будто та же тема: родители взрослого сына, старик и старуха, оказываются еще способными родить ребенка-последыша, но помолодевшая «старуха» умирает родами, оставив миру и «старику», заново открывшему для себя мир, новое дитя для новой жизни. И опять героиня Фаворской — существо странное, эксцентрическое и нежное. И опять у нее какие-то разные глаза, то ли подслеповатые, то ли боящиеся смотреть на яростный мир. И опять эти «сжатия и спрямления», и ощущение трудности публичного существования…

Сцена из спектакля.
Фото — В. Васильев.

«Впечатление такое, что человек впервые говорит на русском языке и вообще впервые видит вещи. Там есть что-то очень детское», — говорил о прозе Платонова Виктор Голышев, отрицающий, в общем, тезис Бродского о непереводимости Платонова на иностранные языки. Думаю, для спектакля по Платонову принципиально это «впервые говорить и впервые видеть»…

Ощущение новизны, дебютности жизни есть и у Софии Никифоровой («Песчаная учительница»). Ее Мария Нарышкина — страннолицый «молодой здоровый человек, похожий на юношу, с сильными мускулами и твердыми ногами». И даже если кочевники истребят всю посаженную шелюгу, а ей на голову будет сыпаться песок, — она выстоит и будет жить. Не в Хошутово, но будет. Потому что сжатие энергии вызывает потом ее спрямление!

Спектакль живет квантами живой, нервной жизни, но не складывается в целое. Платоновский мир любят уподоблять миру Филонова (и правда, на рисунках Филонова живут чисто платоновские персонажи). Но там за каждым человеком — неотапливаемый космос… Платоновский реальный и одновременно сюрреалистский мир тоже лишь фрагментарно вписывается в коробку сцены, где модулем все же является человек, а не Вселенная. Те спектакли, что выходят в его космос, лишаясь привычной ритмической и стилевой гравитации, — выигрывают. «Странники» держатся в привычном поле традиционной литературности, в горизонтали «работы над текстом».

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (2)

  1. Мари Бук

    С уважением к автору, горой встаю за спектакль. В первую очередь отмечу, что красивая метафора об обочине обидно бьёт по моему зрительскому восприятию. В малом пространстве эмоции ярче, вовлечённость глубже. Здесь, на мой взгляд, уместнее дорожный термин "островок безопасности", оказавшись на котором, всё равно не сможешь избавиться от ощущения присутствия на неугомонной магистрали.

    Вероника, безусловно, для меня лично, большой поклонницы спектаклей театра им. Ленсовета, открылась с новой стороны в этих ролях. Это одно из самых прицельных попаданий актёра в характер персонажей в этом спектакле, я считаю. Однако невозможно молчать и о работе Дмитрия Караневского, темперамента и мастерства которому не занимать. Истории с его участием запускают даже заржавевшие шестерёнки души, заставляя зрителя неловко смахивать с глаз слёзы.

    Как бы ни было построено общество, родившее критиков и обозревателей культурных событий, театр – это всё-таки для зрителя. И если хотя бы один, один-единственный человек ушёл со спектакля в восторженном молчании, значит, всё не зря.

    Всё не зря, уважаемые актёры! Я вас благодарю!

  2. Марина Дмтревская

    Дорогая Мари, “обочина” — это не обидно, часто именно на обочине, вдали от магистралей, растет живое искусство. В данном же случае я имела в виду эстетическое несходство спектакля с бутусовской эстетикой (а она заметна не только в спектаклях самого Бутусова, но и других режиссеров, это некий единый стиль, язык). И да — когда разные режиссеры работают в одной эстетика, — это магистраль. Безоценочно.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога