Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

9 марта 2016

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Сегодня программа «Маска плюс» представляет «Одиссею» пермского «Театр-Театра». О спектакле — статья Анны Банасюкевич, опубликованная в 80-м «военном» номере ПТЖ.

«Одиссея». Поэма Гомера для семейного просмотра (инсценировка Ксении Гашевой).
Театр-Театр (Пермь).
Режиссер Алексей Крикливый, художник Евгений Лемешонок

В современном сознании историческое сродни мифологическому. Есть некий хронологический барьер, за которым события, имевшие место в действительности, перестают казаться правдой и притягивают как сказка. В детстве все зачитывались мифами и легендами Древней Греции, не задумываясь о том, что это не просто талантливая фантазия, а энциклопедия жизни, подробный источник по культуре, быту, мировоззрению целой цивилизации.

Эпос, изъятый из научного, историко-литературоведческого, контекста и помещенный в контекст искусства, приобретает голливудский оттенок. Это самый выигрышный путь — роуд-муви, изобилующее увлекательными приключениями, отлично вписывается в современную массовую культуру. С театром — другое дело. Эпос может быть ключом к ритуальному искусству, как это происходило в спектакле Александра Савчука «Гильгамеш», а может стать способом острого высказывания о современности, как это случилось в пермской «Одиссее» Алексея Крикливого.

Певучий гекзаметр Гомера в этом спектакле — изящная виньетка; основная масса текста звучит на сегодняшний лад (инсценировщик Ксения Гашева). Впрочем, речь не о стандартной адаптации или о лексическом упрощении. Стилистический контраст здесь отчасти носитель конфликта, и конфликта не временного или цивилизационного — между Древней Грецией и сегодняшним миром, а, скорее, идеологического и мировоззренческого — между гуманистической лирикой и безжалостным эпосом.

Сцена из спектакля.
Фото — А. Гущин.

Древняя Греция, с непременными колоннами идеальной формы, с плещущимся могучим морем, здесь предельно декоративна — бледные очертания прочно укорененных в массовом сознании артефактов проступают на фоновом экране. По бокам сцены — осколки самой гармоничной цивилизации: гигантская ступня, огромная ладонь, вызывающе белеющие остатки статуй — утраченный культурный слой. Герои пермского спектакля живут на обломках мира, взорвавшегося изнутри. Но даже эти осколки подавляют своими размерами — каждый из фрагментов в несколько раз больше человека. История, рассказанная в «Одиссее», — не о героях, а о маленьких людях, испытываемых агрессивной культурой, построенной на воспевании героизма и совершенства. Сцена уставлена пустыми бутылками — регулярно опустошаемая праздными женихами Пенелопы тара заполняет осиротевший дом легендарного героя. Женихи Пенелопы, одетые в дорогие костюмы, самоуверенны, благополучны: покручиваясь на офисных креслах, они болтают о войне и подвигах, понукают придворного песнопевца, заставляя его снова и снова исполнять героические баллады о доблестных ахейцах и падении Трои. Пластмассовый подиум, на котором расположились женихи, делает их мародерами телевизионного масштаба: вещая в народ, толкущийся где-то внизу, один из них по узнаваемой привычке современных шоуменов, слегка растягивает окончания слов, на несколько секунд оставляя рот приоткрытым. Никто из них не хочет богатств Одиссея, его жены, но каждый мечтает стать легендой — так скажет сама Пенелопа, уставшая статная женщина, притворным девичьим щебетанием сводящая непрошеных гостей с ума.

«Одиссея» — про мир после войны. Мир потемкинских деревень, двойных стандартов, лживой логики. Велеречивые вирши оттеняют убогость быта, лозунговая благородность небрежно прикрывает мародерство. «Мы чтим волю Одиссея и никому не позволим ее нарушить», — хищные женихи бодро используют простодушную опрометчивость Одиссея, склоняя Пенелопу к новому замужеству. Одной из ключевых фигур этой «Одиссеи» становится Евриклея — служанка-рабыня Пенелопы. Чопорная, полная достоинства, мудрая женщина с легким южным акцентом, она на чужбине живет опытом своего народа, на землю которого пришли захватчики. Ее союз с Пенелопой — именно в схожести ситуации: Евриклея знает, что такое, когда в твоем доме чужие, знает, сколь самоуверенна, но истерична неправедная власть, воспользовавшаяся соседской бедой.

Мир «Одиссеи» отнюдь не гармоничен, как и сам спектакль, — он живет в рваных джазовых ритмах слегка расползающегося действа, в меланхоличных напевах «АукцЫона». Этот мир тоскует по утраченной целостности. Одиссей очарован Навсикаей, будущей невестой своего сына, вовсе не из-за ее миловидности или приветливости. Навсикая принадлежит к народу, не участвовавшему в войне и потому сохранившему представление о том, как устроен мир. «Одиссея» — о том, как война, облагороженная поэзией, увековеченная в мифах, фатально рушит жизнь, как выжигает лучшее в людях, как оправдывает оскотинивание, как снимает личную и коллективную ответственность за любую пакость, за общую нищету и падение нравов.

Собственно, эта «Одиссея» — об опасности быть победителем, о том, как победа оборачивается поражением. «Кто победил?» — кричат ободранные, одичавшие от одиночества юные сирены проплывающему мимо Одиссею. «Никто не победил, ахейцы Трою спалили», — отвечает Одиссей и напевает тоскливую песню девушкам, петь разучившимся.

Сцена из спектакля.
Фото — А. Гущин.

Именно Одиссей здесь носитель гармоничного сознания; сознания человека, сохранившего естественную потребность в мире, привязанность к выпестованным основам мироустройства с радостями домашнего очага, доброго соседства, заботливого взращивания потомства.

Одиссей в исполнении Михаила Орлова — немолодой, щуплый, потрепанный жизнью человек, на долю которого выпало бремя вынужденного геройства. Человек, всем своим существом бунтующий против эпической бравурности, отнимающей у него право на свою историю. Этому Одиссею не идут не только доспехи, но и знаменитая хитрость — в том, как проникает он в родной дом, нет особой ловкости: просто худенькую фигурку в сером плаще, притулившуюся в углу, никто и не заметил. Я — Никто, говорит Одиссей, и это не ловкая выдумка, но искреннее желание слиться с миром, избавиться от навязанной исключительности.

Одиссей говорит прозой: слой за слоем снимает он с Троянской войны блеск героических легенд. Его война — грязна, утомительна, скучна и нелепа, а ее герои — такие же игрушечные и никчемные, как деревянный конек, пылящийся в доме постаревшего Менелая: детский аттракцион, а не великая выдумка мудрых стратегов. Схемы красивых легенд не рушатся под логикой жизни: добродушный увалень Телемах, отправившись за помощью и новостями к великим соратникам отца, застает Менелая обрюзгшим болтливым толстяком, постоянно собачащимся с потасканной Еленой.

Одиссей так не хотел идти на войну; теперь он знает — уйти всегда проще, чем вернуться. Вернуться, в общем-то, невозможно: родной дом становится просто точкой на карте, теряя свою интимность. Минутная близость с Пенелопой, долгожданный диалог, схожий с любовной игрой, на только им понятном языке — лишь ускользающее мгновение, попытка вернуться к довоенной гармонии. Этот взлелеянный ими когда-то мир навсегда осквернен войной. Война развращает: и воюющих, и тех, кто вынужден наблюдать, как пустеют дома. Те, кто сильнее духом, ищут новые цели — Одиссей стремится к дому, а Пенелопа впитывает в себя время: «Сначала я ждала мужа, теперь буду ждать сына. Жизнь полна смыслов». Те, кто слабее, теряют человеческий облик. Одиссей буднично комментирует историю о том, как его гребцы, шагнув в дом Цирцеи, превратились в свиней: «Это случается…». Пошлость губит высокое: полупьяный воин лабает на расстроенном пианино блатную песенку про Афродиту. Люди, оторванные от корней, от дома, от привычного течения жизни, утрачивают свое естество — все так обыкновенно, никакой магии. Юный пиит Фемий — немножко хипстер: смешная шапочка, вокруг шеи свободно лежит шарф. Он грустен и догадлив, но роль мудрого созерцателя слишком мала для его тщеславия. Увлекшись, он, как азартный сценарист, лепит и лепит кровавые подробности подвигов всемогущего Одиссея. Впрочем, эти героические баллады — его способ склеить раздробленный мир, придать ему смысл. На полотне экрана под оглушительный рев проступают контуры гигантского чудовища с огромной палицей в руках: так живописует Фемий встречу с циклопом Полифемом. Одиссей чуть ли не извиняется — ведь все было не так… Он вспоминает настоящего Полифема — больного, хромого уродца, молодого мычащего парня, в доме которого хозяйничает солдатня.

Е. Романова (Цирцея).
Фото — А. Гущин.

Свидетельство очевидца всегда проигрывает вымыслу. Спектакль, выстроенный на конфликте эпической героики и личного опыта, не всегда удерживает свою целостность. «Одиссея» идет неровно, то притормаживая, то ускоряясь. То упрощает первоначальный замысел, сваливаясь в иллюстративность и карикатурность, то снова ловит собирающую все воедино интонацию сочувственного размышления. Кажется, что рисунок главных ролей еще нуждается в уточнении, в настройке — Михаил Орлов, играющий своего Одиссея грустным, чуть юродствующим, философом, иногда слишком суетлив и декларативен, а Пенелопа чересчур увлечена ролью простушки, которую она играет перед женихами. Правда, нестройность спектакля задана в самом начале как прием: герои приветствуют зрителя, просят отключить телефоны, но дружного хора не получается — не слыша себя в общем гаме, доблестные ахейцы недоуменно переглядываются. Впрочем, и нарочитой нестройности требуется внутренняя организованность.

Сверху спускаются картонные портреты женихов — как мишени в тире. Бьющийся в экстазе Фемий щедро мажет по черным силуэтам красным, но лук Одиссея — тоже всего лишь схематичный рисунок на плоском картоне. «Греков и так мало осталось…» — скажет Одиссей, отказываясь убивать. Одиссей в этом спектакле — строитель мира в первую очередь, и его изгнанничество — добровольно. Он готов к поражению. В отказе от торжества, в скучном финале ему видится надежда, а в эффектной концовке — только погибель и новая кровь. В спектакле Алексея Крикливого есть еще одна тема — тема памяти, выстраданной, омытой реками крови. Аид в пермской «Одиссее» — не буквален. Этот Аид — воспоминания и бесконечные сожаления — Одиссей носит в себе, но именно в этом — залог мира.

Одиссей — всегда лишний, и в беспечное празднество, разгорающееся в его доме, он снова не вписывается. Его уход так же незаметен, как и появление. В общем-то, Одиссей не оправдал ожиданий — разоренному и униженному миру снова нужен герой, а не философ.

В именном указателе:

• 
• 

В указателе спектаклей:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога