Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

28 ноября 2018

ПОМНИТЬ ПО-СВОЕМУ

«Настоящая память — это жизнь.
И, пытаясь ее воспроизводить,
мы неизбежно ее искажаем.
Выдумка есть плод ума человеческого».

Мануэл ди Оливейра, португальский кинорежиссер

«Наизусть».
Национальный театр королевы Марии II (Лиссабон). В рамках вручения XVI Европейской театральной премии в Санкт-Петербурге.
Режиссер и исполнитель Тьяго Родригес.

В начале спектакля Тьяго Родригес просит выйти из зала десять зрителей, вместе с которыми он разучит один шекспировский сонет. Пока будущие чтецы не займут все стулья, действие дальше не двинется, предупреждает режиссер. Добровольцы находятся быстро, и Родригес открывает «Наизусть» следующей историей. В 1937 году на съезде Союза советских писателей произошло невиданное: Борис Пастернак, выйдя к трибуне, вместо покаянной речи произнес лишь одно слово — «тридцать». И все делегаты разом встали и наизусть прочитали соответствующий сонет Шекспира, переведенный поэтом. Эту красивую легенду маленький Тьяго услышал однажды в телепередаче «Красота и утешение» в исполнении литературного критика Джорджа Стайнера. И так она его завела, что не отпускала, пока не пришла идея спектакля «Наизусть». В действительности и довоенный писательский съезд проходил лишь однажды — в 1934 году, и Пастернак конкретно этот сонет никогда не переводил. О том, что стайнеровский сюжет не соответствует реальным фактам, Родригес узнал значительно позже — когда приехал со спектаклем в Канаду: по его окончании к режиссеру подошла русскоязычная зрительница, указала на неточность и отчитала за вранье. На что режиссер возражает: «Я не лгу, а лишь цитирую ложь».

«Наизусть».
Фото — архив театра.

Дальше прозвучат рассказы о бабушке Кандиде, начавшей в старости слепнуть и попросившей помочь ей с выбором одной-единственной книги — заучить на память и оставить, таким образом, с собой навсегда; о Надежде Мандельштам, придумавшей, как спасти тексты своего мужа от уничтожения и забвения; о Рэе Бредбери и его романе «451 градус по Фаренгейту». Процитирует Бродского.

Режиссер следует жесткой структуре спектакля, только в начале представляющегося импровизацией, и не позволяет отступать от нее. Это легко улавливается по тексту субтитров, которые не появляются на экране лишь в редких эпизодах. Первая история заканчивается, артисты разучивают строфу. И так до самого финала: история, разучивание, снова история, повторение выученного, снова история.

Поначалу кажущиеся отдельными сюжеты соединяются, перекликаются, то и дело отражаясь друг в друге. Идея «Наизусть» проста: никто и ничто не может отнять у человека однажды полученное знание. Перед устной коллективной памятью бессильны любые карательные органы и репрессивные меры. Можно физически истребить носители/ей информации, но не ее саму. Родригес напоминает о бредбериевской антиутопии, герои которой, сопротивляясь уничтожению книг, выучивали их до последней запятой. Если произведение было слишком большим, его распределяли по главам, и тогда возникал, например, батальон «Война и мир». В конце концов получилась целая армия живых книг. «А вы теперь будете называться, — обращается режиссер к своей команде, — отряд Шекспира. Или отряд 30». И рассказывает о Надежде Мандельштам, которая собирала у себя дома по десять человек и разучивала с ними сочинения своего мужа. Не исключено, конечно, что и этот факт откорректирован. Важнее другое — реакция на услышанное, мгновенное переживание и рефлексия здесь и сейчас, и открытая демонстрация механизма сохранения и передачи знания.

А невольная рифма с текущей повесткой дня (сожжение книг, осквернение памятников, методичное разрушение зданий и т. п.) — что это, если не живая и пугающая иллюстрация к увиденному и услышанному на Малой сцене Молодежного театра на Фонтанке.

«Дыхание».
Национальный театр королевы Марии II (Лиссабон). В рамках вручения XVI Европейской театральной премии в Санкт-Петербурге.
Режиссер Тьяго Родригес.

В «Дыхании» Родригес тоже работает с темой памяти и устной историей. На этот раз — личной и невыдуманной. Сюжет двухчасового спектакля вращается вокруг Кристины Видал, проработавшей театральным суфлером не одно десятилетие. Профессия, которая, казалось бы, должна была прекратить существование если не в довоенном театре, то в послевоенном уж точно, продолжала жить и пригодилась даже в ХХI веке: на пенсию героиня ушла только пару лет назад. Ее рассказы и стали основой постановки.

«Дыхание».
Фото — архив театра.

Кристина, невидимая, незаметная, ежевечерне «растворялась» в темноте кулис. Это от ее вздохов колышутся легкие полупрозрачные занавеси, образующие на сцене белый кабинет. Пока размышляешь о необходимости такого рода театральной деятельности, на сцену выходит сама героиня — невысокого роста полноватая женщина в очках с сильными диоптриями, одетая в темные брюки и рубашку, в руках толстая папка с листами. Бесшумно передвигаясь, она осматривает декорации, состоящие из кушетки красного цвета и пары островков искусственных камышей и травы. Внезапно замирает на месте и ждет. Одна за другой появляются две актрисы, следом актер и начинают произносить текст — точь-в-точь как подсказывает суфлер. «14 февраля 1978 года я пришла в театр и осталась там», — звонко отчеканивает молодая актриса следом за Кристиной. Родригес разъял эту роль, разделив между несколькими артистами, которые играют и персонажей разных пьес — от Кальдерона до Чехова.

Шелестящий, неуловимый суфлерский шепот обретает форму четко артикулируемых реплик. Актеры доверчиво следуют за своей «провожатой», не сомневаясь в верности подаваемого текста. Привычка к ее незримому присутствию иногда оборачивается конфузом: невозможно завершить фразу, если Кристина вдруг обрывает подсказку на полуслове. Все время ее работы в театре взаимоотношения выстраивались только через текст, артистов же она видела либо со спины, либо в профиль. В финале спектакля этот взгляд воспроизводится буквально. Родригес тем временем позволяет своей героине режиссировать происходящее, вмешиваться в действие: Видал корректирует мизансцены и даже реплики, вместо ожидаемых озвучивает совершенно другие, нервируя исполнителей. Проявление «стихийного» авторства длится недолго. Вольности позволительны, но прописаны заранее.

«Дыхание», к слову, не документальный спектакль, хотя здесь используется «донорская» информация, а в постановке участвует сам «донор». Родригеса интересуют не фактология и историческая точность, а уходящая натура. Он бережно пытается сохранить осколки прошлого, придавая им новую театральную форму. Режиссер выводит на сцену Кристину Видал — наблюдателя и свидетеля сотен событий, и вместе с ней проходит через воспоминания. Один из самых авторитетных историков — Морис Хальбвакс, исследовавший коллективную память, еще в начале ХХ столетия писал: «пока воспоминание продолжает существовать, нет необходимости фиксировать его письменно <…>». Вынесенные в публичное пространство, воспоминания как раз превращают театр в место их закрепления — прежде всего вербального, и создают новых свидетелей, хранящих память о прошлом.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога