Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

6 октября 2013

ПОЕЗД УХОДИТ В НЕБО

«Русские!». Текст Тома Лануа по мотивам пьес А. Чехова.
Тонеельгруп Амстердам (Нидерланды).
Режиссер Иво ван Хове, художник Ян Ферсвейфельд, видео — Таль Ярден.

У фестиваля «Балтийский дом» в этом году кричащий провокационный девиз «Русские!», которому, как мне кажется, не хватает вопросительного знака в конце. Русские ли герои Чехова, Гончарова, Достоевского, Горького, говорящие со сцены на литовском, голландском, польском, финском языках? Или европейский мир их давно присвоил, заставил транслировать собственные болевые импульсы? Что это за пространство такое: между Германием и Китаем? Кто на нем живет, чем дышит, чего боится и чем пугает? Частично ответы на эти вопросы дает первый же пятичасовой спектакль программы «Русские!» (с восклицательным знаком) голландца Иво ван Хове, к финалу которого зрительный зал пустеет наполовину. Ситуация уникальная: такого на фестивале не было, пожалуй, со скандального «Месяца в деревне» Жолдака. Но те, кто остались, в конце концов получили компенсацию. Иво ван Хове долго «запрягает», но позже вознаграждает терпеливых.

Ван Хове соединил «Платонова» («Без названия») с «Ивановым». Две пьесы, будто музыкальные темы, встречаются, наслаиваются друг на друга, сходятся и расходятся. Поначалу, как мы помним по юношеской пьесе Чехова, к Анне Петровне съезжаются гости. И только когда на сцене появляется Зюзюшка и приглашает всех к столу, мы понимаем, что все эти Войницевы, Трилецкие, Глагольевы, Венгеровичи собрались у Лебедевых. Позже к ним «подтягиваются» новоприбывшие Шабельские, Боркины, Львовы и т. д. и т. п.

Крис Нетвельт (Анна Петровна), Федя ван Хьют (Платонов), Якоб Дервиг (Иванов).
Фото — архив театра Тонеельгруп Амстердам.

Действие разворачивается в каком-то странном постиндустриальном пейзаже: гигантские кубы, щедро разрисованные граффити, грязные плазменные панели, непонятные металлические ограждения. Не сразу понимаешь, что это крыша высотного здания. Время от времени раздаются свистки и грохот проносящихся, видимо, где-то внизу поездов. Позже, во втором акте, на крыше стемнеет, зажгутся неоновые огни рекламы, оживут плазменные панели, что сообщит картинке магию городских джунглей. А куда-то «в небо», слепя красным глазом и дико взревев, взмоет поезд, под который попытается броситься Саша Иванова.

Чехов «два в одном» поначалу кажется тоскливым дайджестом ранней чеховской драматургии, европейскому зрителю, видимо, знакомой все-таки не очень хорошо, в отличие от «Дяди Вани» или «Вишневого сада». Некоторых персонажей (известно, что у Чехова есть такие кочующие из пьесы в пьесу колоритные экземпляры) ван Хове «скрещивает». Некоторые вступают в неожиданные родственные связи. Вдова Марфутка БабакИна (на таком ударении настаивают голландские артисты), абсолютно эксцентрическое, истерично-бестолковое, растрепанное существо, влюблена в Платонова («Платонов»), а замуж собирается за Шабельского («Иванов»). Сара («Иванов») оказывается дочерью Венгеровича («Платонов»).

Сюжетные линии то сходятся, то разбегаются. Экспозиция, и без того громоздкая, разрастается вдвое. Пока в первом акте происходит первоначальное накопление персонажей на сцене, а в действие вплетаются все новые исходные ситуации (и у Чехова «Платонов» тоже — вроде наброска не к одной, а к 4–5 пьесам), спектакль кажется невыносимо затянутым и монотонным. В текст Чехова (в котором сохранены все архаизмы) вставлены «оригинальные» диалоги и встречи. Например, Сашу и Сару режиссер сводит будто нарочно для того, чтобы пофантазировать на тему: что могут сказать друг другу две обманутые жены, оказавшиеся в сходной ситуации. Некоторые вставные монологи производят забавно-наивное впечатление. Например, когда криминализированное дитя рабочих предместий Осип (Ханс Хестинг) начинает говорить про «лачугу без водопровода», а Исак Венгерович (Алвин Пулинкс) поднимает «еврейский вопрос».

«Русские!». Сцена из спектакля.
Фото — архив театра Тонеельгруп Амстердам.

На мой взгляд, суммирование двух пьес понадобилось режиссеру не за тем, чтобы превратить историю в семейную сагу (как писали некоторые СМИ). А затем, что удвоение положений пьесы, «зеркальность» Платонова и Иванова (смешно настаивающих в одной из сцен на собственной исключительности) придают происходящему чуть абсурдистский оттенок. Так же как и бесформенность первой юношеской пьесы, усиленная драматургически уже более выверенным (у Чехова) «Ивановым», тянет на бесформенность русской жизни вообще, вязкого котла, в котором варятся все эти боркины, лебедевы и трилецкие. Кажется поначалу, что экспозицией режиссер и ограничится, что спектакль никогда не достигнет точки сборки.

Главная интрига первого-второго актов: когда наконец пересекутся две параллельные прямые, когда встретятся вуди-алленовский зануда, очкарик, эгоцентрик ИванОв (Якоб Дервиг) с симпатягой-провокатором Платоновым (Федя ван Хьют), похожим на приземистого Роберта Дауни-мл., и что они скажут друг другу? Они встречаются только во втором акте, в рубежный для себя момент, когда один соблазнил Софью, а другой поцеловал Сашу. О чем и признаются друг другу, не удивляясь и не комментируя. Потом Иванов с Платоновым, как сообщники, будут сочинять покаянное письмо Бабакиной. И, наконец, сойдутся на фоне надвигающейся свадьбы Иванова и накануне финальной катастрофы. Причем более молодой и менее циничный Платонов предложит: а может, убежим вместе (и это, правда, звучит дико смешно). На что более рассудочный усталый Иванов возразит: мол, куда бежать, дурачок? От себя не убежишь.

Удваивая героя, ван Хове как бы ставит диагноз, показывает не частый случай, а выводит печальную закономерность. Маета и усталость духа, которая накапливается в человеке уже к 30 годам, парализует волю, одинаково разит и раздолбая Платонова, и умницу Иванова. Исчерпанность ресурсов любви, когда чувство заменяется редкими, болезненными для окружающих вспышками страстей, провоцируемыми извне деятельной и часто бессмысленной женской энергией. Той, что есть у Саши (Хелена Девос), кудрявой, рыжей, проворной как кузнечик, чей звонкий голосок поначалу «будит» Иванова, а потом, накануне свадьбы, противно зудит, и в нем уже звучат пронзительные скандальные ноты будущей Зюзюшки.

Спектакль, и прежде всего игра актеров, — втягивает незаметно. Не сразу обнаруживаешь, что у голландцев потрясающая «мелкая пластика» игры. Это такой настоящий психологический театр, убеждающий достоверностью «физических действий», в котором (если это не эксцентрические роли, вроде БабакинОй, отлично сыгранной Марике Хебник) нет ничего нарочитого, но есть какая-то хирургически точная жизненная правда.

Сначала она проявляется редкими вспышками. Как, например, в сцене, когда Глагольев (Леон Воорберг), получив отказ Анны Петровны, начинает сначала тискать, потом, задыхаясь, рвать на себе ворот рубашки — сердце не выдержало. Потом — все чаще и к финалу уже не отпускает.

Халина Рейн (Сара), Якоб Дервиг (Иванов).
Фото — архив театра Тонеельгруп Амстердам.

Очень хороша Крис Нетвельт (Анна Петровна). Каждое движение этой немолодой, не то чтобы красивой женщины с чуть испитым лицом, покачивающейся на тонких каблуках, полно тонкого ненарочитого изящества. Голос мягко шелестит и успокаивает. Кажется, легкой иронии и чувства собственного достоинства она не теряет ни в тот момент, когда ее начинает душить ревнивец Осип, ни когда она соблазняет Платонова. Да и не соблазняет она и не уговаривает, а приводит доводы, такие же разумно-убедительные, как и те, что использует, мотивируя свой отказ Глагольеву.

Возьмем сцену, когда подвыпившая Анна Петровна приходит соблазнять Платонова. У нас ее обычно играют с некоторым удальством, превращая в аттракцион, когда актер и играет, и вроде как любуется собой со стороны. Крис Нетвельт «проваливает» козырную сцену. Какое тут удальство: мутный взгляд, расфокусированные, смазанные движения. Навалившись на Платонова, она монотонно бормочет женский вариант «пропала жизнь», механически прикладываясь к бутылке.

То, что отдельные сцены в третьем акте актеры ведут, спрятанные за грязно-серыми бетонными кубами крыши, а нам они транслируются уже он-лайн с плазменных панелей, только усиливает гиперрелистичность происходящего. Вроде бы и они играют не на публику, и мы — то ли подглядываем, то ли смотрим какой-то европейский нон-фикшн. Финал придуман со стремительным комедийным изяществом. Все персонажи, живые и мертвые, собираются на сцене — поглазеть на то, как Софья расправится с Платоновым и как Саша приберет к рукам Иванова. Софья, вооруженная двустволкой, некоторое время прицеливается, точно решая, в кого бы ей пальнуть, в Платонова или Иванова. А когда вся толпа суетится над телом Платонова, под шумок, отползя в сторонку, стреляется и Иванов…

Мы полюбили Жолдака, встречаем как родного Персеваля. Но театральный язык Иво ван Хове, разбалансированная композиция «Русских», игра литературных параллелей и цитат требует серьезного анализа и привыкания. Будем надеяться, что «Русские!» останутся в памяти зрителей не только обращением голландских артистов в поддержку прав геев и журналистов, мгновенно растиражированном таблоидами (в таблодидах?). Хотя, безусловно, и сама гражданская акция голландцев, и реакция на нее — важный штрих в палитре фестиваля под названием «Русские!».

В указателе спектаклей:

• 

Комментарии (10)

  1. Андрей Гогун

    Гендероцид? Массовое уничтожение ГГ по половому признаку? :) Для полноты финала не хватает невесть откуда возникшего внезапно Тузенбаха, к тому же сообщающего что: “Константин Сергеевич застрелился” и бросающего свой прощальный взгляд на удивленного зрителя :)

  2. Андрей Пронин

    Автор текста абсолютно права в своем подспудном месседже о том, что спектакли надо досматривать до конца. Увы, конечно, не всегда и не у всех это получается: жизненный ритм таков, что потратить шесть часов на просмотр бывает сложно.

  3. Алексей Пасуев

    Не такой уж и непривычный – на двадцатый Балтдом привозил “Человеческий голос”.

  4. Сергей Лебедев

    «Сложно объяснить, зачем режиссеру понадобилось суммировать две пьесы. Но, кажется, не за тем, чтобы превратить историю в семейную сагу. А затем, что удвоение положений пьесы, «зеркальность» Платонова и Иванова…»

    Ну вот «зеркальность», причем, взятая шире, здесь многое, на мой взгляд, и объясняет. И принцип монтажа пьес, и деления спектакля на акты, и режиссерский прием, к концу к тому же преисполненный желчной самоиронии (ирония, как тут отмечено, сквозит всюду, не теряется ни при каких обстоятельствах) – вот, мол, полюбуйтесь-ка, что у меня теперь выходит.
    Примечательно, как еще в постоянной игре с зеркалами (видеопроекциями и онлайн-трансляцией) Хове заставляет персонажей «проявляться» в той или иной ситуации, а зрителя – взглянуть на них под новым, буквально, углом. От плоских, поверхностных взглядов: за Осипом – неоновая девушка из кабаре, над Сарой – большое сердце, да игорные кости и револьвер на заднем плане, до попыток заглянуть в ту самую душу. При этом иной раз герой вообще «не отбрасывает тени», не появляясь даже на экране. В отдельных эпизодах от него – только ноги на голове партнера («Велик мой грех!» – Платонов с экрана стоящей под ним на подмостках Александре). А в упомянутой сцене соблазнения Платонова вместо Анны Петровны на экране долгое время монолог произносит бутылка «Столичной».
    Как он «зеркалит» Иванова с Платоновым, достигая эффекта бесконечности по принципу «когда ты смотришь в бездну» – отдельный разговор. Кстати, еще он постоянно «зеркалит» мизансцены: вот только что показанный эпизод с Глагольевым, которого хватил удар, он точь-в-точь повторяет на противоположном конце сцены с просто споткнувшимся пьяным Шабельским…
    Ну а первый акт еще и потому мучителен, по крайне мере, для меня, что это обычный, сторонний взгляд на русских иностранца. Съемка скрытой камерой. А смотреть на себя со стороны и без прикрас – то вот мы как один мрачные, угрюмые и деловитые, что-то выкрикиваем в приказном порядке, слова как мелочь высыпая, то взрываемся диким хохотом, хлопаем и в ладоши, и себя – ладошами, и танцуем вприсядку, не вставая с места, – зрелище, конечно, жутко невыносимое. Зеркало поставили, а прихорошиться не дали.

  5. Lev Stukalov

    Что бы во втором действии расслабиться и получить удовольствие)))

  6. Алексей Пасуев

    Рецензия Галины Коваленко:
    http://www.ng.ru/culture/2013-10-07/10_amsterdam.html
    Рецензия Алёны Карась:
    http://www.rg.ru/2013/10/07/klassika.html
    Рецензия Евгения Авраменко:
    http://izvestia.ru/news/558313?utm_source=dlvr.it&utm_medium=twitter
    Интервью Иво ван Хове:
    http://rbcdaily.ru/lifestyle/562949989104868

  7. Татьяна

    Елена Владимировна, в том, что 1 акт затянут, то что действующих лиц вдвое больше, и каждый выходит и выносит свою проблему, работает режиссерская ирония (не отрицаю. что мучительная для зрителей и для меня в том числе). Он удваивает “группу лиц без центра”, так, что это уже не группа лиц, а толпа лиц. Толчея. Все дублируют всех, уже никто не может претендовать на исключительность.

  8. Yulia Kleiman

    Блестящий текст. Первый акт, действительно, ничего не предвещал… Жаль, организаторы не предупредили заранее

  9. Алексей Пасуев

    Рецензия Ольги Шервуд:
    http://www.spbvedomosti.ru/print.htm?id=10302674@SV_Articles
    Рецензия Евгения Пономарёва:
    http://evg-ponomarev.livejournal.com/66284.html
    Рецензия Андрея Пронина:
    http://www.teatral-online.ru/news/10258/

  10. Наталия Баркова

    Ну, не знаю. По мне так первый акт не хуже второго. Другой, но не менее интересный. А текст твой, Таня, отличный.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога