Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

26 февраля 2015

ПОДЪЕМ ДУХОВ

«Плоды просвещения». Л. Толстой.
Театр им. Вл. Маяковского.
Режиссер Миндаугас Карбаускис, художник Сергей Бархин.

Не знаю, как вам, а мне в данный момент по душе, когда спектакль, сделанный на основе классической пьесы, одет соответственно — в классические интерьеры и костюмы. Дамы в длинных платьях с турнюрами, мужчины в сюртуках, слуги в ливреях, а деревенские мужики в армяках: на сегодняшний день, когда на сценах сильно примелькались пиджаки, джинсы и толстовки, в этой «аутентичности» явно что-то есть. Ну, во-первых, есть театр, решительно отделяющий себя от унылой повседневности. А во-вторых (хотя, понимаю, что второе существеннее первого), есть увлекательная возможность расслышать современные созвучия без специальных визуальных подпорок. Вот, черт возьми, Чехов-Тургенев-Толстой, попали же в яблочко, прямо в теперь и в сейчас! Без этих простых зрительских открытий вообще-то любой спектакль вещь бессмысленная, а уж классика тем более.

Наталья Воинова, художник по костюмам спектакля «Плоды просвещения», одела персонажей с театральной щедростью и при этом с хорошим вкусом. Все чуть утрировано, но без пыльной бутафории и аляповатых красок: турнюры изящно шаржируют округлости пониже спины, штиблеты с ярко желтыми фрагментами намекают на вечную русскую тоску по Парижу, мужицкие рубахи, порты и онучи прямиком отсылают к лубку, но явно с иронией, без посконного умиления.

А сценограф Сергей Бархин сочиняет тем временем настоящую красоту, в которой правят стиль и острый ум. Он придумывает мир барского зазеркалья, отделенного от просцениума пустой овальной рамой, в которую, как в зеркало, смотрятся все без исключения персонажи. Эти «смотрения» превращаются в дивертисменты, прямо по толстовской ремарке (в пьесе герои, прежде чем войти в покои, обязательно прихорашиваются), и тут есть на чем оттянуться исполнителям ролей равно господ и прислуги, что и проделывается всеми с видимым удовольствием.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Впрочем, Бархин сочиняет два мира: один — обиталище господ, другой — дворни. За «зеркалом» уходит в глубину сцены невероятных размеров круглый стол, обрамленный стульями, не мебель даже, а арена, магический круг, космодром, место не только для спиритических сеансов, а, кажется, для каких-то планетарных замыслов и проникновений в иные миры. На просцениуме же ютится по углам прозаическая мебелишка, здесь обитает дворовый люд, так и не вкусивший плодов просвещения. Эти две придуманные художником реальности задают не только остроумное пространство игры, но и бесконечный смысловой объем. Время от времени явно параллельные миры бар и простолюдинов вроде бы проникают друг в друга, но метафизической границы не ощущают только представители народа. Это они по служебной надобности носятся туда-сюда с коробками и подносами, а господа явно ощущают некую спиритическую стену, их «переходы» сквозь нее сопровождаются странными потусторонними звуками и переменой света. Похоже, людская для хозяев полна тайн и погружена в непролазную египетскую тьму, в ней одни подозревают всяческую антисанитарию, а другие, более «просвещенные», — инфернальные бездны.

Между тем режиссер Миндаугас Карбаускис посвящает свой спектакль Петру Наумовичу Фоменко, и само это посвящение можно было бы считать еще одним спиритическим сеансом, ведь Карбаускис, ученик Фоменко, ставит ту самую толстовскую пьесу и на той самой сцене театра Маяковского, где долгие годы шел одноименный спектакль его учителя. Однажды, только заступив на должность худрука этого театра, Карбаускис уже заявил, скажем так, «спиритическую» тему. В его «Талантах и поклонниках», спектакле о театре и актерах, возникало это общение с духами старой сцены, выстраивался сложный, временами откровенно трагический диалог с прошлым. На этот же раз диалог выстроен исключительно в комедийном духе, режиссер, оглядываясь на Фоменко, пытается затеять тотальную игру, нескрываемый театральный праздник — как раз то, на что его учитель был непревзойденным мастером. «Приветы» от Петра Наумовича возникают в нынешнем спектакле не раз. Все тот же Михаил Филиппов играет профессора Кругосветлова, а толстую барыню — Галина Анисимова, все так же есть апарты и выходы артистов в зал, опять живая карликовая собачонка в руках Анны Павловны Звездинцевой (Татьяна Аугшкап), снова горничная Таня (Наталья Палагушкина) — эдакий русский Фигаро — одерживает победу над недальновидными изнеженными господами. Есть даже заявка на одну любимую фоменковскую мысль. Старожил театра Маяковского Ефим Байковский играет в спектакле Карбаускиса камердинера Федора Иваныча, и этот слуга, крупный габаритами, убеленный благородными сединами и облаченный в элегантный костюм, смотрится куда более барином, чем его реальные хозяева. По пьесе Федор Иваныч действительно не раз вынужден принимать решения за своих чокнувшихся на спиритизме господ, но здесь он еще и так вальяжно посиживает в кресле, что впору его-то и принять за важную персону. Вот эту зыбкую грань между сословиями, эти перевертыши туда-сюда, это одним миром мазаное житье-бытье российских хозяев и их прислуги (привычки и даже нравы общие!) любил не раз подчеркнуть Петр Наумович, а вслед за ним и другой его ученик — Сергей Женовач. У Миндаугаса Карбаускиса явно намечается тот же мотив, жаль только, развития не получает.

Сцена из спектакля.
Фото — Е. Бабская.

Помимо прямых совпадений с прежним спектаклем есть еще и сам метод, вернее попытка метода: смешные детали и детальки, откровенно театральные игровые радости, сумасшедшая смесь «представления» с «переживанием», этюдики разные, основанные вроде бы на наблюдениях за человеческими повадками, подробности, зарисовочки. Словом то, что у Петра Фоменко составляло и суть, и часто идею всей затеи. У него сама игра возводилась в смысл существования, театр становился антитезой свинцовой реальности, и рефлексия, парафраз, умное, веселое глумление шли ему в союзники. Однако все эти оговорки — «вроде бы», «попытка» и т. п. — относительно нынешнего спектакля не случайны. У Фоменко — и то была уникальная черта его огромного дарования — необузданная, в сущности, игровая стихия поверялась гармонией. Легко это было, воздушно, и при этом непостижимым образом складывалось в рассказ о времени, в актуальную мысль, в сиюминутное созвучие. Повторить такое невозможно, подражать бессмысленно.

Казалось бы, в спектакле Миндаугаса Карбаускиса такая вселенская игра как прием совершенно сознательно уводит зрителя от жестокого абсурда реальной жизни. И все бы славно, но далее на место воздушной, вдохновенной безответственности, которой заражал Фоменко артистов, в том числе и театра Маяковского, приходит их, артистов, нынешнее зрелое ремесло. Легкие детальки превращаются в ловкие приспособления. Акварельные психологические подробности — в сочные краски обозначений. Это зрелое ремесло есть и у Игоря Костолевского — Звездинцева, и у Михаила Филиппова — Круглосветова, и у Светланы Немоляевой — кухарки, и, понятное дело, у Галины Анисимовой — толстой барыни. Впрочем, плохо исполненных ролей в этом спектакле вообще не наблюдается, молодежь так и вовсе играет с видимым наслаждением. Но заданные параметры игры не получается назвать вдохновенными, а саму игру — смыслом, оправдывающим постановку этой пьесы сегодня и сейчас. Вылезают на поверхность толстовские длинноты и откровенно дидактические периоды. Рефреном звучащий мотивчик вальса, сочиненного Львом Николаевичем, оборачивается надоедливой «подпоркой», приемом, который давно истерся от частого сценического употребления. Актерская игра выглядит красочной и даже смачной, но до воздушной театральной легкости ей далеко. Сама история о том, как элита с разной степенью совести, образованности и воображения придумывает себе собственный народ, не интересуясь им и знать его не зная, прорастает в спектакле лишь на уровне сценографического замысла, а могла бы при других обстоятельствах зазвучать в полный голос и весьма своевременно.

Все же природа режиссерской индивидуальности (у Карбаускиса она давно и отчетливо проявилась) — вещь куда более загадочная, чем сфера общения с иными мирами. Спиритический сеанс здесь вряд ли полезен, напротив, способен сбить с толку. Еще не забыть, как режиссер Карбаускис мог создать на сцене зоны почти экзистенциального мира, как артисты у него, подробно и точно существовавшие в образах, достигали этой надмирной, метафизической точки отсчета. Да и его юмор, присутствовавший во всех его лучших спектаклях, был, кажется, совсем иного, нежели у его учителя, свойства. Не знаю, есть ли такой медиум, который способен помочь художнику вновь услышать свой собственный голос. Вот такой был бы очень желателен.

Комментарии (1)

  1. Tatiana Morozova

    Хорошая статья. И сходить, наверное, придет)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога