Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

30 декабря 2018

ПЕТЕРБУРГСКОМУ ТЕАТРАЛЬНОМУ ЖУРНАЛУ — 26

Мы поздравляем всех наших авторов, читателей и персонажей с наступающим Новым Годом и от лица главного редактора Марины Дмитревской (текст появился в № 92) рассказываем о том, как это все начиналось.

МАНИЯ ЖУРНАЛА

Много раз в жизни я спрашивала себя: как сложилась бы моя судьба, не приди тогда Александр Македонский?.. Собственно, история «ПТЖ» начинается с этого сакраментального: «Ко мне пришел Александр Македонский». И люди, видимо, думают — а здорова ли я головой?

Но тут никакого вранья. Александр Македонский пришел. Вернее, он, Александр Викторович, был директором Театра на Литейном, куда осенью 1991 года Кама Миронович Гинкас позвал меня осуществлять пресс-работу на фестивале его имени (Геннадий Тростянецкий, худрук Литейного в те годы, учредил тогда авторские фестивали Гинкаса, Эфроса — прекрасное было, надо сказать, дело…).

Не согласись я тогда — история пошла бы другим путем, причем не только моя личная история. Но я согласилась и решила выпускать фестивальный бюллетень. Следовательно, в каморку литчасти Литейного за мной пришли студенты, вторая редакция, делавшая машинописный журнал «Представление» (его славная история описана в № 90). Но, конечно, Леня Попов — основа основ первой редколлегии — не мог этого пережить, и в крохотной комнатушке тут же появились и он сам, откинувший на время фестиваля работу в «Вечерке» (отдаваться делу надо целиком!), и Ира Бойкова, и Лена Феофанова (в «Представлении» она участвовала мало, но влилась в молодежную редакцию «Театральной жизни», которой в 1991 году, с моей «подачи», стала на время команда «Представления»).

Пять дней, имея под рукой привычную пишущую машинку и непривычный инопланетный ксерокс (эпоха компьютеров и принтеров в пределы отечества еще не пришла), мы ежевечерне производили на свет 16 экземпляров издания «Кама с утра» (блистательное название придумал Ленька). Были также рубрики «Кама с вечера», «Кама-радости», «Кама-рилья» и так далее. Это было что-то среднее между моей когдатошней факультетской стенгазетой (мы ксерили рукотворные коллажи) и «Представлением». Веселились, сильно уставали (почему-то отлично помню именно эту неимоверную усталость пяти дней: неужели можно работать в таком режиме постоянно). Мы претерпевали наезды Камы Мироновича, я уходила плакать в вестибюль, мы ликовали на спектаклях и веселились в ночной литчасти — на зависть бородатому Александру Македонскому.

И спустя 25 лет я не могу понять его мотивов. В финале фестиваля он позвал меня в кабинет и спросил: «Хотите журнал?» Чего ему, герою мифа, философу по ростовскому-на-Дону образованию, легендарному директору Ивановского драмтеатра, главному администратор группы «Секрет», не хватало в этой жизни, неужели журнала? Не пойму… И, естественно, я сказала — нет, поскольку бесперебойно везде печаталась, преподавала, много болела и понимала, что просто не сдюжу. Тогда только что возник прекрасный (при этом финансово суперобеспеченный Союзом театральных деятелей и освященный ареопагом классиков театральной критики «Московский наблюдатель» (даже мини-типографию М. А. Ульянов привез им из Германии — владейте)). Его программу мы обсуждали с Валерием Семеновским, вальяжно прогуливаясь по летним щелыковским дорожкам в лучших традициях отечественной гуманитарной культуры, — но вот вышло два-три номера, и стало видно, сколько сил требует журнал, сколько там проблем, включая реализацию, а ведь Семеновский, в отличие от меня, не преподавал с полной нагрузкой в институте…

Площадь Искусств 5, первый двор «Бродячей собаки» и первый адрес редакции «ПТЖ».
Фото — архив автора.

К тому же я ни черта не понимала в журнальном производстве, никогда не переступала порог типографии, теряла сознание от новязовского слова «интерлиньяж», возникшего на нашем пороге с началом компьютерной верстки, не понимала значения слова «кегль», ничего не соображала в финансах, будучи патологически тупа в точных науках. Но главное — я не хотела быть начальником! Руководящей должности сопротивлялся весь организм, и правильно сопротивлялся, он позвоночником понимал, что это для меня — смертельный номер. «Марина, если вы от чего-то умрете — то от чувства ответственности», — не слишком доброжелательно сказал мне еще в середине 80-х один зоркий драматург. «Взялся за гуж — не говори, что не дюж», «Назвался груздем — полезай в кузов» — это русский народ сочинил лично про меня, а рассказ Пантелеева «Честное слово» с детства исказил мою врожденно-нетвердую психику. По природе я вообще никакой не начальник, в лучшем случае — пионервожатая, и реплику Ольги из «Трех сестер» — «Не хотела быть начальницей и стала ею» — много лет ощущаю как глубоко личную драму. Короче. В полном сознании я сказала Македонскому — нет.

Но, видимо, я еще и Бузыкин, и когда на пороге вырастает очередной Билл со своим призывным «Побежали!» — что-то во мне не умеет воспротивиться… А бывшие мои студенты, молодые талантливые критики, именно так и сказали: мол, побежали, Марина Юрьевна, нельзя упускать этот случай (мания журнала не слабела, мы были ею инфицированы), если не сейчас, то когда? И, подняв меня, как знамя на древко, понесли к Македонскому. Директор Театра на Литейном и предводитель бизнес-клуба «Театр» сиял уверенностью: печатаемся, конечно, в Париже, в цвете, но продаемся по три копейки в России, все беру на себя, вы только придумываете номера…

Зачем ему было все это, зачем ему было все это нужно?! Или не ему?..

На Новый 1992 год я подарила всем губки (чистое дело начинаем!). Где-то мы сидели (уж не у меня ли дома…), и Македонский, прижимая синий поролон к бороде, светился нашим будущим счастьем. В Рождество Лена Феофанова дрожащей рукой нагадала на Библии: «И пришли они в Македонию, и пробыли там всего несколько дней»… Эти «несколько дней» мы постарались заблокировать, акцентировав Македонию как знак. Мы вообще много гадали, прислушивались к знакам, верили в ТЕКСТ и контекст как основу основ, все было — художественная реальность, сюжет, сюжет… Это было прекрасно: на оборотке любого листка читались тайные письмена, тень Кугеля нас благословила и из гроба нарекла, эмпиреи обнимали нас своими огненными языками наподобие божественного огня, тем более — ни о чем практическом нам не надо было беспокоиться: большой (в смысле — рослый) мужчина брал на себя все. Нам предстояло только построить идеальный творческий дом и сложить программный пилотный номер. «Много улыбаться и красиво говорить!» — откровенничал Македонский в те поры на страницах журнала «Деловые люди». И много улыбался, и красиво говорил.

А мы тем временем тщательно складывали редакцию. Конечно, основа ее была: Леонид Попов, Ирина Бойкова, Елена Феофанова. Но дальше… После опыта в «Театральной жизни» они уже почему-то не хотели работать с Дашей Крижанской и Надей Маркарян, и каждая новая кандидатура обсуждалась по принципу психологической совместимости с другими, рассматривалась в общем соединении. Я предложила свою бывшую студентку и подругу Марину Заболотнюю. Приняли. На музыкальный отдел позвали Марину Корнакову. К великому огорчению, отказалась быть ответственным секретарем моя старшая подруга Алла Минина: не было у нее, ироничного профессионала, веры в юнцов и желания работать с молодой шпаной. И мне не советовала. Так что позвали Галю Ефимову, студентку моего последнего курса. Корреспондентом — Лилю Шитенбург (она пришла еще в «Представление» с продюсерского, по текстам сразу стало понятно — девочка талантливая, надо переводить на театроведческий).

На фестивале спектаклей Камы Гинкаса в литчасти «Литейного», И. Карябкина, Л. Попов, М. Дмитревская. Попов изображает Гинкаса в шляпе. 1991 г.
Фото — архив автора.

Мания журнала!

Сидя в каком-то чулане (вариант — дворницкой) в третьем дворе «Бродячей собаки», мы придумывали название («Артист»? «Арлекин»?..) и правила жизни редакции («Автор — фигура священная», все тексты читаются по кругу и пр.). Потом в «нулевке» я писала: «„Петербургский театральный журнал“ — журнал молодой редакции. Здесь нет редколлегии (только редакция), в нашем великом городе не существует никакого опыта делания театрального журнала, мы начинаем, исходя из идеала, который каждый день рушится. Мы склеиваем его канцелярским клеем и продолжаем. В момент, когда клей кончится и идеал будет нечем склеить, — „Петербургский театральный журнал“ напишет на обложке: „Прощайте“, — и перестанет существовать.

А пока нам хочется, чтобы наша каморка в первом дворе „Бродячей собаки“ (страшненькая дверь направо, наверх в полной темноте, пока не проглянет свет) стала домом, открытым для всех. „Петербургский театральный журнал“ — длинное название. Но в нем неторопливость, к которой мы стремимся (журнал не будет ежемесячным, нам этого не потянуть), в нем слово „Петербург“, не предполагающее ограничить нас театром одного города, а зовущее воспринимать Петербург как эстетическую категорию. Окна Петербурга открываются в Европу и далее…»

Смешно — мы совершенно не подразумевали аббревиатуры «ПТЖ»…

Откуда же взялась «Бродячая собака» и каморка? Тут опять сошлось: сюжет, сюжет… За пару месяцев до этого, спасаясь от режима Гамсахурдии, в Ленинград буквально бежал из Грузии Резо Габриадзе. Ему надо было где-то работать и надо было где-то жить. В тот момент уже были слышны первые звуки возрождения арт-подвала «Бродячая собака» на углу Итальянской и пл. Искусств: два энтузиаста-директора, Владимир Александрович Склярский и Евгений Евгеньевич Колчин, уже почти выкачали воду из этого бомбоубежища, вытравили крыс, проложили над лужами мостки — и даже однажды собрали там вечеринку Конгресса соотечественников. Именно там впервые прозвучали великолепные пародии Нонны Слепаковой на завсегдатаев «Собаки» Серебряного века («ПТЖ» напечатал их потом в № 5, ими же в постановке А. Праудина и его актеров открылась в 2000 году возрожденная «Собака»). Короче, я поинтересовалась у знакомых мне Склярского и Колчина — нет ли в их собачьих владениях квартирки для Резо. Заброшенная комната на черной лестнице (кажется, это была бывшая милицейская хаза), хотя с туалетом и холодной водой, для жизни Габриадзе тогда не подошла. А вот для спартанской жизни редакции она вполне подходила. К тому же адрес-то, адрес! И Пушкин показывает рукой на нашу подворотню (это было предметом особой гордости первой редакции). Почему-то отчетливо помню, как стою в каком-то задрипанном кабинете Склярского и Колчина в одном из дворовых помещений: мы начинаем журнал, пустите… Они пустили и стали соучредителями. Одними из.

Что мы вообще понимали в учредительстве? Ровно ничего. И не собирались понимать — это все должен был подарить нам Македонский. Мы хотели, чтобы почетными учредителями стали наш институт, ЛГИТМиК (журнал продолжал дело ленинградской театроведческой школы), Театральный музей (мы вписывались в историю петербургской культуры), «Собака», давшая приют, и все мы, основоположники, исключительно на равных. Студийность и демократия были написаны на наших программных листках, хотя в самом первом протоколе (недавно нашла его) главной назначили-таки меня.

Мы делали ремонт, латали дырки в полу и клеили обои, они наутро отлетали, и «чердак» никак не приобретал жилого вида. Мы придумывали «нулевку» то в ауд. 313 театроведческого факультета, то в дворницкой, то в институтской гостинице, куда я (все-таки педагог, так что ректорат помогал) селила приехавшего к нам художника-дизайнера Александра Рюмина. Его присоветовал нам Эдуард Степанович Кочергин. Рюмин, московский барин, был знаменит богатым журналом «Наше наследие» и возил наши разночинские, ничего не соображающие в полиграфии морды по столу так усердно и высокомерно, что это помнится и сейчас как ужасное унижение. Когда потом я встречала его изредка в театрах и он смущенно высказывал удивление тем, что журнал так долго выходит и так известен (мол, не думал тогда…), — сразу вспоминала эту гостиницу и ощущение первоклассника, которого держит за шкирку старшеклассник, выговаривая: «Не лезь, куда не знаешь…»

Р. Габриадзе рассказывает нам «Перламутровый веер».
Фото — архив автора.

Художникам Александру Рюмину и Гусеву (кажется, его звали Владимир, я видела его лишь однажды) надо было, между прочим, платить, а Македонский стал пропадать. Ушел из театра, поменял телефон, съехал с квартиры. Иногда нам удавалось повидаться. «Я пересел с Буцефала на Росинанта», — печально произносил огромный Македонский, но это не смущало, Росинант нам подходил не меньше: темой «нулевки» стала драматическая судьба Малого драматического, за светлый образ которого мы донкихотски боролись что есть мочи. К тому же мы верили: история журнала пишется один раз и набело, кто же замарает первую страницу черной кляксой? Хотя, надо сказать, смутные подозрения грызли, тревога нарастала.

Муж Марины Заболотней Юра тем временем организовал ремонт «чердака» с помощью каких-то рабочих своего завода, те постелили в каморке линолеум и покрасили стены кошмарной масляной краской. За свои деньги мы купили два подержанных письменных стола, мой муж принес оставшиеся от какого-то фольклорного спектакля лавки (стоят в редакции до сих пор). Страшную зеленую стенку начали заклеивать афишами, редакция обрастала ленточками редакционных фотографий (фотоаппарат всегда был со мною). Остановись, мгновенье.

Театральная общественность, которой мы громко возвестили о своем намерении создать в Петербурге журнал после 55-летней паузы, смотрела скептически. Скажем, Валерий Семеновский не верил ни в посланного небесами Македонского, ни в наши способности. Вернее всего, он ревновал: «Московский наблюдатель» был в расцвете, зачем отвлекать читателей на что-то малорослое, а «Наблюдателю» терять авторов Дмитревскую и Попова? Короче, он относился к нам — как Суворин к Кугелю, легкомысленно решившему начать «Театр и искусство».

Номер был придуман и собран по модулям Рюмина и Гусева (компьютерная верстка была еще только текстовой, фотографии размечались в макете и шли в типографию ретушированными оригиналами). В институтской комнатухе верстальщик Женя Дубровин заверстал текстовой блок…

Но никакой Македонский не появлялся. Он исчез совсем. Мы оказались посреди города Ленинграда без копейки денег, не учрежденные, умеющие только писать тексты. То есть что значит «мы»? Посреди города оказалась я, за мной — пять моих бывших студентов (кроме Марины Корнаковой, которая всегда подчеркивала, что у меня не училась). В ту весну я поняла, как седеют от стресса, взявшись за тот самый гуж. Растрезвонив всему городу о новом журнале, мы рисковали не выпустить его вообще. Будучи старшим, будучи педагогом, я ходила по каким-то потным нуворишам, стучалась в новомодные двери с вывесками. Мне в принципе не дано просить, не умею, даже в долг не беру никогда. А тут еще напрягало противоречие с категорическим императивом Канта — моим многолетним увлечением: там было завещано относиться к каждому человеку как цели, а потенциальные спонсоры явно были для меня исключительно средством. И я придумала психологический кульбит: не просить, а просто объяснять, как необходим городу журнал. Рожи смотрели на меня еще более дико…

Денег издать хотя бы один номер, чтобы «от людей стыдно не было», не возникало.

Везде, где можно, я орала «SOS», мне вторили другие. Но они вторили, советовали направиться туда и сюда, где якобы лежат денежки, а ходила-то ко всяким типам я… В питерских газетах, особенно в Ленькиной «Вечерке», появлялись заметки о нашем новом начинании, но это был чистый блеф, пока однажды на кафедру не пришла студентка с продюсерского. Ее звали Оксана, и я бы очень хотела узнать спустя четверть века ее фамилию. Она взяла меня за руку и привела на Старо-Невский, в страшноватую коммуналку. Стресс всегда дает в памяти вспышку, благодаря которой на фотопленке мозга сохраняются отчетливые кадры… Дверь неплотно прикрыта на цепочку, сумрачно освещенных комнат несколько… в них кто-то что-то таскает, кто-то пьет чай, стоят коробки с компьютерами, ящики с халвой… Вертелась только одна ассоциация: «Место встречи изменить нельзя», сцены «малины», я — Шарапов. В самой большой и очень дымной комнате, за длинным столом, в клубах дыма вместо Джигарханяна сидел седой длинноволосый восточный человек, его звали Сафар. Больше ничего не помню. Помню голую лампочку под потолком и что однажды со мной туда ходила Заболотняя, но ей стало страшно.

Имя всему этому было «Кино-Театр „Эридан“» — и потом много лет оно красовалось на нашей титульной странице. Откуда они взялись тогда? Как я поняла, в «Эридане» наживал свой первоначальный капитал (компьютеры, халва) кто-то из бывших студентов нашего института, а я была тогда довольно известный критик. Их организации по уставу полагалась хоть какая-то гуманитарная деятельность, интересы совпали. Вот и все.

«Эридан» станет одним из наших официальных учредителей, переведет деньги на нулевой номер и пропадет почти сразу же, как Македонский. Квартиру на Старо-Невском однажды я обнаружу пустой, без прощально-пояснительной записки… Тогда мы как-то не заморачивались вопросом, куда деваются фирмы, это потом нам объяснили: ребята, шли лихие 90-е… Но непосредственно в 1992–1993-м, передвигаясь традиционным каждодневным маршрутом «дом — институт — библиотека — театр», что мы понимали про 90-е? Пропал конкретный «Эридан». Только в начале 2000-х нам удалось обнаружить его в списке ЕГРЮЛ как пропавшую «подвешенную» организацию и наконец расстаться с ней в учредительных документах… Но расстаться вообще-то с благодарностью за «нулевку».

Вечерами на кухне я пыталась освоить азы юридических знаний, и с бывшим заочником Володей Хижняковым, юристом по первому образованию, напрягалась отличить Устав от Учредительного договора: надо же было учреждаться. Каким-то образом к июню документы составились, и возникший ненадолго наш первый директор (тоже бывшая студентка-театровед Галя Зайцева) учредила ООО «Петербургский театральный журнал». Это было 6 июля 1992 года.

Несмотря на тяготы, мы жили вполне весело, срастаясь в новое дружество. Уже в «нулевке» возникли персональные рубрики Резо Габриадзе и Эдуарда Степановича Кочергина. Рассказы того и другого я записывала, расшифровывала… Бывало, тот и другой наведывались в редакцию, рубрика Кочергина даже название получила по нашему двору: «Рассказы „бродячей собаки“», а я познакомила «Степановича» со Склярским, и он стал автором пространства возрождавшейся потихоньку «Собаки». Сюжет, сюжет, связки, узелки… Мы считали, что творческий воздух «чердака» спускается вниз, отапливая нежилой подвал и возвращая его к жизни, а неисчезнувшая энергия старой «Собаки» поднимается вверх, к нам, — и питает нас связями с той, прежней, художественной действительностью… Счастье, что журнал начался в таком месте.

Но первым мы позвали на «чердак» «надыхивать» атмосферу Александра Моисеевича Володина. Почти мне незнакомого. 12.11.1992 он выпил водки и написал на листке: «Вы как хотите, а я ее удочеряю». Листок с тех пор висит на редакционной стенке рядом с моим «Назначением»: я назначила тогда Володина отцом журнала.

Это все прекрасно: и водка, и самовар, и гости, и бесконечный хохот, — но журнал надо было напечатать. Желательно — в какой-нибудь типографии. Через «не могу и не хочу» я выдвинулась с макетом уже не помню, в какую из них. Там сразу попросили «на лапу» — и дальше, куда бы я ни являлась, моя фамилия же лежала на столе директора и мне отказывали. Это была иллюстрация к абстрактному до того понятию «мафия». Зато, взыскуя офсетной печати, я знала теперь, что такое типография времен газеты «Искра» с горячим набором (была такая в Прачечном переулке. Она стала со временем «Мультипринтом» и Сергей Радванецкий несколько лет печатал нас там).

«В начале было слово. Слово „журнал“ не одно десятилетие висело над театральным Ленинградом как вечная нереализованная, невоплотимая идея… Попытки возродить в городе профессиональное театрально-журнальное дело обрывались. Что-то десятилетиями слежалось — и нам кажется, что уже полгода мы не просто начинаем журнал, а переворачиваем какие-то мощные, спрессовавшиеся природные пласты…» — писала я в нулевке. И дальше: «Не так давно И. Соловьева замечательно написала, что не дай Бог творческому человеку посягнуть на что-то без права, что если бы сегодня архангел посетил Жанну д’Арк, то посоветовал бы ей не протягивать руку к шлему, а остаться в Домреми, сбивать масло и прясть шерсть. Я все время думаю: а не посягаем ли мы? Нет, мы просто стараемся сбивать масло, профессионально прясть шерсть и дать другим возможность заниматься своим делом. Ведь в период одичания что же, как не театральный журнал, может объединить коллег и сохранить хоть какой-то элемент разрушающейся театральной натуры, культуры вообще? И еще: в такие времена „эмиграция в текст“, „эмиграция в дело“ — вещь не последняя».

Была ли у нас программа? Естественно. Четкая и многажды проговоренная. Поскольку существовали журналы «Театр», «Театральная жизнь» (центральные), а также московский «Московский наблюдатель», мы начинали как журнал петербургский (а далее — везде, далее — «петербуржцы в России»). Мы хотели строиться по джазовому принципу (не быть «братским кладбищем» из разделов, как журнал «Театр»), возрождать критику как литературу и строить сюжет, сюжет. Линии и подголоски, легкое дыхание, никакого принуждения.

В. Дюжаев, И. Бойкова, Л. Шитенбург, Г. Ефимова, Г. Козлов, М. Корнакова, Т. Москвина. Реальный день рождения журнала.
Фото — архив автора.

Но наступила осень, а напечатать мы могли только творческие планы. Журнал — не получалось, я бесполезно обивала пороги. Вот насколько же мы ничего не умели, как же я ничего не умела… Наконец не помню кто (кажется, СТД) направил меня во Дворец Труда к какой-то профсоюзной начальнице, которая приказала типографии им. Урицкого в далеком районе нас напечатать. Было чувство: если мы не положим «сигнал» нулевки под салат на новогоднем столе — его не будет никогда, затея провалится. Мы, редакция, были в пути уже больше года, а ничего кроме обломов, дружб и водки предъявить городу и миру не получалось…

И вот 30 декабря с запасом бутылок и соленых огурцов мы с 12-летним сыном Митей отправились за сигналами. Но все, как оказалось, было напечатано неправильно, не соблюдены отступы, при мне делали на листы черные нашлепки-латки «навылет», перепечатывали и сушили заново, резали, клеили, фальцевали… Приближалась ночь.

К 10 вечера мы с Митей притащились из Урицкого на чердак. С нами было 10 экземпляров.

В накуренной комнате нас безнадежно ждала компания, состав которой — по прошествии жизни — может поразить знающих нынче внутрицеховой расклад: эти люди не подают друг другу руки столетиями… Некоторые так и не дождались (ведь телефонов не было, а мы пропали), и старые фотографии запечатлели ликование «нулевки» в лицах Л. Попова, Л. Шитенбург, Т. Москвиной и Г. Козлова (пришли поздравить), И. Бойковой, М. Корнаковой, Г. Ефимовой, фотографа В. Дюжаева (но без фотоаппарата, опять работал мой ФЭД, потому такой туман).

Это было 30 декабря 1992 года.

Оставалось три с чем-то года до того весеннего дня 1996-го, когда после болезни я приползу в редакцию с нашим верстальщиком Сашей Меркуловым и техредом Ларисой Цикотой, чтобы заняться почти собранным № 10 (в нем не хватало только Хроники, он так и вышел без нее — таким, каким был сложен к тому моменту). И моих бывших студентов и подруг, счастливых соучредителей счастливого журнала, сдует при нашем появлении из комнаты как будто апрельским сквозняком. А оставшаяся в комнате Лена Феофанова (Вестергольм), стоя за нашим общим столом, прокурорско-судейски зачитает мне, даже не снявшей куртку, приказ о моем увольнении. И что главным редактором назначен Леонид Попов. И сообщит, что свои вещи я могу забрать в течение ближайших дней…

Но до этого нам предстояло прожить два с половиной года счастья и еще сколько-то уже не счастья. Правда, тогда, 30 декабря 1992 года, когда в дымной редакции, на чердаке, мы выпили за наш первый номер, никто не предполагал ничего и вообще ничего наперед не думал. Мы были усталыми и ужасно счастливыми: в Петербурге есть журнал, вот он, 10 штук, «Петербургский театральный журнал»! И есть мы: Леня Попов, Ира Бойкова, Марина Заболотняя, Марина Корнакова, Лена Вестергольм, Галя Ефимова, Лиля Шитенбург, Марина Дмитревская. Мы его сделали!

Было счастье начала. Действительно — счастье. Так это ощущалось первые годы.

Февраль 2018 г.

Комментарии (2)

  1. Boris Tuch

    “до того весеннего дня 1996-го,” “Лена Феофанова (Вестергольм), стоя за нашим общим столом, прокурорско-судейски зачитает мне, даже не снявшей куртку, приказ о моем увольнении”

    Я об этом слышу первый раз. Что это – неудачная первоапрельская шутка людей с гипертрофированным чувством черного юмора или действительно так было?
    И С НОВЫМ ГОДОМ!!!!

  2. Марина Дмитревская

    Да, Боря, было. Это не шутка.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога