Петербургский театральный журнал
16+

3 января 2018

ПАМЯТИ ЮРИЯ МИХАЙЛОВИЧА БАРБОЯ

Юрий Михайлович Барбой умел воспитывать и объединять театроведов. Он собрал «Введение в театроведение» как коллективную монографию и справедливо гордился тем, что это единственный учебник основ науки о театре. Он задумал серию ежегодников «Петербургские театральные сезоны» и, преодолевая леность и занятость десятка авторов, добивался год за годом выхода нескольких выпусков… А ведь мог бы, вполне обеспеченный талантом и научной базой, сидеть в отстранении и писать книгу за книгой. На юбилее коллеги он сказал, что кони делятся на коренных и пристяжных и тот коллега — пристяжной. Барбой, несомненно, — коренной. В нашей «упряжке», наверное, самый коренной. Он умел быть коренным. Его руководящие должности совершенно естественны, они для него, и он — для этих именно должностей. Заведовал кафедрой он осмысленно, стратегически, концептуально. Просчитывал, на кого какие делать ставки на будущее, принципиально вникал в учебные планы перестройки систем образования из специалистов в бакалавры и магистры и обратно в специалисты. Даже (как он это называл) «вечный спор славян между собою» — гротескную борьбу русской кафедры с зарубежной за ставки, нагрузки, распределение предметов — он вел не для себя, не для кого-то лично, а за идею. Хотя — и для кого-то лично: своих он защищал беззаветно. Руководил секцией критики и театроведения в отделении СТД — тоже так, чтобы смысл секции был в профессиональном сообществе и держался ее уровень. Кстати, отошел от руководства экспертной группой театральной премии «Золотой софит» он тоже принципиально, когда группу «поправили», то есть был нарушен статус ответственной профессиональной коллегиальности. И председателем диссертационного совета он был тоже «идейным», отстаивал не число защит (выгодное для отчетов), а тот уровень, который считал достойным.

Фото — Н. Мельникова.

Барбой объединял коллег, да, это так, но не любых и не в арифметическую сумму. Он вполне сознательно развивал театроведческую школу. Театроведение в его принципиальном понимании — наука. Театроведы — исследователи. Верность «гвоздевской школе», развитие ее идей, методов, принципов для него не пустая фраза. Он был убежден, что театровед должен быть «двуруким» — изучать и историю театра, и современный (новый!) театр, что «однорукий» — не вполне профессионал. Его подходы и к истории, и к современности — одинаково аналитичны, методологичны, теоретичны (точно по-гвоздевски). До прихода в ЛГИТМиК во Владивостоке он преподавал историю театра. Это никуда не ушло. Примеры в его трудах — из разных эпох, и знания его — глубокие, он мог бы спорить о своем предмете на равных и с Аристотелем, и с Гегелем, без шуток. В повседневном художественном материале он обнаруживал и изучал общие законы, вернее, эволюцию общих законов, проявления природы сценических искусств и границы их форм.

Он был учеником и последователем Б. О. Костелянца. Настоящим учеником, настоящим последователем. Преподавал теорию драмы, научил ей многих режиссеров. Считался «структуралистом». С этим он появился в 1970-е годы на театроведческом факультете, молодой и радикальный, стал развивать общую теорию театра. Это было новое, скачок в науке: линейные и нелинейные сценические структуры, функциональные различия систем актер—роль—зритель, мизансцена как единица режиссерского высказывания… Он оставил не только множество общих идей, но и принципы исследования театра.

Когда у кого-то рядом что-то механическое ломалось, не работало, он любил с этим возиться, разбирать, собирать заново, чинить. В его природе явно было умение понять, как это сделано, — дар исследователя. И в то же время он знал, любил и понимал академическую музыку, мог о ней всерьез рассуждать как о композиции, имеющей известную форму, относился как к про-из-веде-нию (тому, что художественно сделано). Сущность науки — механика в любых системах от простых к сложным. И морщился, когда изучение театра понимали как художественное творчество.

Барбой вел театрально-критический семинар, подчеркивая, что не является театральным критиком. Совершенно ясно, что учил блистательно и успешно — не повседневному субъективному рецензированию для объема 3 600 знаков с пробелами, а выявлению тех самых законов художественной ткани, которые потом встанут на место в «Теории театра», превратятся в науку, в театроведение.

При таком — теоретическом — подходе понятно, что он остро интересовался и новыми теориями, и новыми явлениями в искусстве. Ясно почему: они или подтверждают, или опровергают сложившуюся систему знания о театре. Другие возмущались, а он говорил «Мне интересно!» Он был открыт к новым мыслям и новым явлениям, к тому, что другие обходили. А он кидался на них — на новые темы, на радикальных аспирантов, он хотел овладеть и этим, казалось бы, чуждым его прежней платформе. Темы его дипломников и аспирантов последних лет почти исключительно связаны с тем пограничьем театрального искусства, которое вызывало его на споры, волновало его и несомненно представляло принципиальный научный интерес. Барбой — пример настоящего академика, то есть азартного, живого, способного укреплять фундамент своих научных строений.

Незадолго до ухода Барбой прочитал для более широкой аудитории, чем обычно, курс лекций по теории театра, содержащий его главные идеи. Это его наследство — нам.

Тот случай, когда учитель, лидер школы оставил заветы.

Конечно, мы все время боялись ухода Юрия Михайловича. Три года назад особенно. Но время шло, основной диагноз не прогрессировал, и мы (да и он) чуть успокоились. «Я умру не от рака», — говорил Юрий Михайлович, похохатывая, и хотя чувствовал себя плохо (каждые три недели химия), он истово, по 20 часов в неделю преподавал. Он вообще в самом начале болезни, когда все мы убедили его сделать израильское гражданство и они с женой Светой пожили в Святой земле лето и вернулись, — сказал, что жить там не хочет, пациентом делаться не желает и что умирать будет здесь, читая студентам лекции. Что избрал, знаете ли, образцом академика Павлова: «Павлов занят, он умирает».

Ю.М. Барбой и М.Ю. Дмитревская в Югославии со студентами на практике. Слева — Е. Тропп, видна А. Шепелева.
Фото — архив М. Дмитревской.

Так и вышло. В понедельник 25 декабря Барбой поставил зачеты, закрыл семестр… и, как нам кажется, решил уходить. Он не хотел быть немощным (а все хуже работали руки, он едва мог взять ручку в пальцы), он не хотел быть лежачим (а ноги ходили плохо, и неврологи осенью поддержки не пообещали). Барбой наш в последние три года оказался настоящим стоиком — и немощным его никто не видел…

Юрий Михайлович Барбой больше 25 лет заведовал нашей кафедрой — и мы жили в мирной Швейцарии. Он не уволил ни одного человека («Пока я жив — у нас будут работать до смерти, с кафедры — только вперед ногами», — говорил он). Он был — и была кафедра.

Ю.М. Барбой в  гостях.
Фото — архив М. Дмитревской.

Он не учил меня, пришел на Моховую позже, учил других. Но именно к Барбою, завлиту театра Комедии, я пришла на практику второкурсницей. А потом чего только не было… Мы дружили, спасали друг друга в минуту жизни трудную (уж он-то точно). Часами обсуждали психологические проблемы — свои и не свои. В долгой жизни рядом с Юрием Михайловичем мы возили студентов на практику, ругались на кафедрах по поводу того, должна ли критика быть художественной и можно ли отлучаться со студентами на фестивали… Одно время, в 90-е, мы, оба одинокие, много общались, пили-гуляли по гостям, и Нина Александровна Рабинянц даже тактично иронизировала: «Почему вы не поженитесь с Юркой?..» Это было очень смешно, поскольку у каждого был свой окуджавский «пиджак», и опять служило поводом для рассуждений «про любовь». А еще Барбой замечательно писал на нас характеристики для отдела кадров. Эти художественные тексты должны как-нибудь увидеть свет… А еще Барбой пел. Под гитару — лирическое, за пианино — обычно Вертинского, издеваясь над его грассированием… Даже в редакцию мы хотели купить инструмент, чтобы приходил Барбой и играл…

Обо всем этом, о любимом коллеге-начальнике-поддержке чуть позже я напишу более внятно.

А сейчас — странность. Почему-то 21 декабря я решила сделать с ним интервью. Нет, не было никаких скорбных предчувствий, ни в какой степени разговор не был итоговым, просто почему-то меня «клюнуло» поговорить с Барбоем для журнала («Замыслы» ж поговорили со своими старейшинами, чем мы хуже?).

Ю.М. Барбой и М. Ю. Дмитревская в Югославии. Фото — архив М. Дмитревской.

И целый час мы с Ю. М., сперва обсудив, что это самый темный день года, в спорах просидели у диктофона. Никакой ностальгии не вышло, он яростно наезжал на наш учебный процесс и пр. В итоге сказал: «Ну что, ничего не получилось?» — «Расшифрую — почитаете», — ответила я. «Не, Марина, если не выйдет — печатать не будем». На кафедре (имею в виду комнату) было уютно и тепло, на пленке слышны вечерние голоса входящих педагогов и методистов: шел конец рабочего дня конца семестра. Оказалось — мы видимся в последний раз и в последний раз говорим… И даже если что-то не вышло — наплевать. Это последний большой разговор с ним… И сейчас он воспринимается как завещание, хотя завещанием быть не предполагал, мы просто в тысячный раз азартно обсуждали дела, и голос Барбоя был наполнен энергией…

«И Я ПОНИМАЛ, ЧТО ЭТО НЕ ПРОСТО СЧАСТЬЕ, А ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СЧАСТЬЕ…»

Марина Дмитревская Юрий Михайлович, чем отличается факультет, где учились вы, от того, где сидим сейчас мы?

Юрий Барбой Сейчас все-таки он отличается бакалаврами, принципиальными недоучками. Это объективно самое страшное из того, что произошло, — укорочение срока обучения.

Количество студентов радикально не переменилось. Были такие же стандартные вечерние и заочные группы, и вечерние были настоящие, а сейчас в вечерниках у нас провал. Тогда, по-видимому, было больше людей, которые учились на вечернем — как на дневном.

Дмитревская Как вас учили? Лучше?

Барбой Думаю, что лучше. Всегда надо делать поправку на молодость и держать два в уме, но лучше. Во-первых, мы уровнем были повыше, сейчас количество слезших с дерева людей значительно больше. Уровень стал хуже, мотивированность на профессию другая.

Дмитревская Это ж раньше была почетная профессия!

Барбой Да! Да! Вот те, кто сейчас преподают у продюсеров, говорят: это наши люди, только они к нам не захотели. Они учатся тому же, что и у нас, только у них будет профессия, которая им будет что-то там давать.

Дмитревская Это вы про что, Юрий Михайлович? Это откуда у нас хорошие продюсеры? Нет у нас на выходе никаких хороших продюсеров, в отличие от Москвы.

Барбой Ну, значит, театроведению их хорошо учат.

Дмитревская И так было всегда.

Фото — Н. Мельникова.

Барбой Средний уровень преподавателей наших, Марина, был выше, аккуратно говоря, а нижний уровень на факультете сейчас очевидно ниже того. Такого низкого уровня квалификации, как сейчас на зарубежной кафедре, не было близко. Думаю, что так и у нас, но со стороны мне это заметнее у западников. Это давняя история: когда одни и те же люди читают литературу и театр и иногда в одном курсе, это — не дело. А эта сырость туда влезла давно, смешивают литературу и театр, что в ХХI веке уже практически не бывает. У нас сильно устарели программы, а большое количество людей читает историю русского театра примерно по Данилову. Под репертуаром понимается драматургия, хотя водевиль и мелодрама — настоящий репертуар. Это невозможно. Зачем 8 часов в истории русского театра рассказывать про Пушкина? Он, Пушкин, в это время не история театра.

Дмитревская Вообще-то у него были идеи структурного преобразования спектакля («Борис Годунов»).

Барбой Детские идеи, не имеющие к театру отношения. Серьезно можно говорить про его влияние на Кукольника — это да. Но это проблематика, не связанная с театром, Пушкин с его соображениями должен идти в предмет, который у нас называется «История театральной мысли». И не надо в курсе театра рассказывать про драматургию Островского, история драматургии — не история репертуара и театра.

Дмитревская Да вы чего, Юрий Михайлович, он в 1860-е каждый сезон привозил из лета пьесу — и ее ставили… Напишет — поставят.

Барбой А мы живем в курсе с Островским до начала 80-х, а про актеров там вообще ничего нету. Что же касается западных курсов, то я чувствую себя каким-то великорусским шовинистом (очень вовремя, заметьте), но считаю, что мы в первую очередь должны учить истории отечественного театра. Сначала про папу, потом про дядю. История зарубежного театра длиннее, но из нее надо брать не все, а что-то, нельзя галопом по Европам от греков до Ибсена, это должны быть основные вещи и спецкурсы. Шекспир нужен.

Дмитревская Юрий Михайлович, наши студенты не различают веков и годов, живут в синкретически-мифологическом мире, им бы понять, что сперва был этот. А потом пришел тот.

Барбой Марина, да, у них нет историзма. И должен быть общий курс истории искусств, обложенный спецкурсами отдельных искусств.

Дмитревская Вас-то учили по Данилову и сам Данилов.

Барбой Книжка Данилова была, но меня учили более продвинуто, даже сам Данилов. Еще и эпоха была хорошая, я закончил в 1963-м. У нас не было мастеров. Сейчас на факультете есть несколько человек, которые сильно вылезают головой, и хотя они не называются мастерами, но — мастера. А тогда учили коллективно.

Дмитревская Это мне тоже очень нравилось. Но вы же это, между прочим, и поломали и велите учить людей по несколько лет, приговаривая их к мастеру… При этом все куда-то несутся. Вас тщательнее учили?

Барбой Или мы тщательнее учились. Мы ходили на лекции, не говоря уж о семинарах. Чтоб человек не пришел на семинар — это криминал. Мы тоже не все писали работы вовремя, но чтоб, как сейчас, сдать к сессии какую-то хрень — не бывало. При этом у меня ощущение, что у нас давным-давно дико устроен историко-театральный семинар. Очень плохо, что посреди исследовательских дел по русскому театру на втором курсе торчит зарубежный семинар, где занимаются исключительно описательскими делами, и часто — про драматургию. Вы писали про Ибсена, я — про Плеханова и Ибсена, кто-то переписывает Бачелис про эстетические взгляды Крэга — это все, ребята, реферативно. Надо же везде театр искать, а этого нет!

Фото — Н. Мельникова.

Дмитревская А по атмосфере факультет был другой?

Барбой Он постепенно гаснет: и мы, и дети. Нагрузки все больше, зарплаты маленькие, мы падаем. Когда мы набираем преподавателей, из всех критериев (а этих критериев куча) нет только одного, и на этой ошибке я поймал себя с опозданием на двадцать лет… Нет такого критерия — «талант». Это что ж такое? Или в аспирантуру — по какому признаку? Напишет диссертацию? А если он не талантливый?! Мы помним про талант на приеме, а чем ближе к аспирантуре и преподаванию — критерий работает все меньше.

Дмитревская И самые талантливые от нас уходят. Знаете, если б в критике остались Павлович, Егоров, Гороховская, Строгалева, Волошина, Изюмова — был бы пул прекрасных критиков.

Барбой Это правда. Я последнее время я просто с ума схожу: мы пропускаем критерий таланта!.. Знающий, хороший — все работало, а это не сидело в моей голове долгие годы! Один раз я предпочел по части дарования одну нашу студентку другой — и ошибся. Потом оказалось, что принял истеричку за талант… А на зарубежной кафедре ничего про это даже не думают и не понимают, просто не берут в расчет. Да и на прочих тоже…

Дмитревская Но есть и другие качества. Вот Лев Иосифович Гительман, думаю, не очень глубоко давал нам античный театр, но как он был важен в силу своего артистизма!

Барбой Особенно полезен он был для драмфака, он умел объяснить этим людям, что они заняты высоким делом. Меня туда пусти — я ж буду стесняться. Именно не ученый, не критик, а педагог он был прекрасный. И семинар вел занудно, противно — как следует!

Дмитревская Это и я могу подтвердить: факты, сноски, аппарат… А каким счастьем было для нас его СНО! Он нас любил, возился — счастье. А был в вашем студенчестве наш факультет уютным? Из «Замыслов» встает уютный ГИТИС. А наш уютным, по-моему, никогда не был.

Барбой Не был. Но был домашним. Мы были автономны и элитарны. Главные всегда были режиссеры, дальше шли мы, а дальше — уже все остальные. Режиссеры нас слышали. Иерархия ценностей была другая. А энное количество лет назад спрашиваю ректора Сундстрема: «Что ж в таком провале театроведческий факультет?» Он говорит: «Так вы же не титульная нация». А когда мы учились — была титульная.

Дмитревская Как нам быть титульной, если наши студенты не знают, когда родился Пушкин? Я сейчас упрочила свою славу недоброго педагога, когда начала все курсы насквозь спрашивать, что произошло в русской культуре в 1837 году… Не знают.

Барбой А меня еще стало очень раздражать амикошонство. Студент приходит к тебе и разговаривает вообще без дистанции. Это же мы попустительствуем.

Дмитревская Развернемся на 180 градусов. Хочу спросить для будущего номера: какие театральные революции числите вы в ХХ веке?

Барбой Все-таки от МХТ до 1923 года, как правильно сказал Марков. Начало режиссерского театра в России. Станиславский, который еще не знал, что ставит не Чехова, а себя, и Мейерхольд, который понял, что у театра есть собственные смыслы. Я готов огрубить ситуацию и сказать, что весь ХХ век донашивал эти одежды, все сколько-нибудь продуктивные идеи были оттуда. Оттепель и все остальное, включая Эфроса, — это время только реанимации по большей своей части. Что такое Любимов, как не неомодернизм?.. Когда-то Соловьева замечательно сказала: «Психологический театр умер и больше не вернется». Она видела «Месяц в деревне» Станиславского? Нет, она видела Эфроса. Средства поменялись, но идея того, что можно играть психику, — оттуда, из Станиславского с его сумасшествием: посажу Лилину, руки за спину, — и буду лучеиспускать… После 1923 года ничего революционного в ХХ веке не вижу.

Дмитревская А Брехт и идея эпического театра?

Барбой Она не была новой. Вообще говоря, содержательные отношения между актером и ролью, когда актер становится таким же действующим лицом, как и персонаж, — были проеханы в «Великодушном рогоносце», «Турандот» и так далее. Модернизм (а я думаю, что все это модернизм, начиная с импрессионизма Станиславского) существовал там рядом с авангардизмом. Я различаю модернизм и авангардизм, который — движение от театра, и в области авангардизма прогресса и содержания гораздо больше — от Арто до Гротовского. В словаре Руднева мне нравится формула: модернизм — это искусство, а авангардизм — поведение. Авангардизм — то, что ведет к хеппенингу, перформансу, к неискусству. Искусство — подражание, а это первичная действительность, и ясно, что она действует лучше, сильнее. Кошка на сцене — и Сальвини может отдыхать. Марина Абрамович не условно режет себя, зрители смотрят — и это как бы похоже на театр до того момента, как они бегут спасать эту идиотку. Это первичная, подлинная действительность, это не подражание, а следовательно, это не искусство. Искусство — это понарошку, а тут — не понарошку. Модернизм исходит из того, что реализм перестал действовать, попробуем символизм, — а авангардизм исходит из того, что искусством я человека в зале не пробью, сволочь из него не вытащу, надо бить наотмашь… Все эти Гёббельсы, по-моему, — не театр, а уход от театра, чистый авангардизм. Вот театр без актера. Что это? Это не театр, это авангардизм. А Арто разве не авангардизм? Тельняшку разодрал, сердце Данко выкинул — и вперед. Ведь «не театр» — это не ругательство, это просто другое. Как там у Евреинова? Театр эшафота? Очень зрелищное мероприятие. Дом горит — я смотрю, не оторваться, огонь сильно привлекает. Зрелище? Конечно. Собрались на корриду, смотреть, как убивают быка, — это зрелище. Предмет зрелища всегда натурален, убивать надо по-настоящему. А вот когда предметом зрелища становится «понарошку» — это театр, уникальная вещь, единственное такое место: игра, становящаяся предметом зрелища. Когда игра не нуждается в зрителе — это обучающее занятие.

Мы должны договориться между собой, что театр — это не комплимент, это такая форма культуры, не лучше и не хуже другой. Перформанс лучше действует, ниже пояса, я не могу остаться равнодушным, но это не театр. В дотеатре — доказано — человек надевает на себя (по Евреинову) шкуру убитой пантеры и становится пантерой, там нет игры, там вообще непонятно, как заметил Лосев, кто в кого перевоплощается. И это не нуждается в зрителе — так же, как молитва. У Флоренского замечательная статья про храмовое действо, но оно — не театральное.

Театр когда-то начался и когда-то кончится. Сейчас много нетеатра, но еще есть и театр.

Дмитревская Вы сами-то какой тип театра больше любите?

Барбой Театр, который я люблю, — закончился. Эфрос. «Серсо» Васильева. Сейчас у меня критерий другой: мне это интересно или нет? Это прибавляет что-то к театру или нет? По самому простому счету. В области драматургии взрывы были, да. Если не считать точек вроде Пиранделло — думаю, что взрывом были абсурдисты, такое возвращение к Метерлинку и Чехову. А дальше… Вот мы слышим: «После Чехова Володин — крупнейший русский драматург». Очень красиво. И я долго считал, что ничего кроме красоты в этом нет. Но Володин сделал то, что когда-то сделал Островский. Островский выяснил когда-то, что кроме общеизвестной любви есть еще и деньги и они являются источником драматизма. Вполне полноценная драматическая сила. Володин определил, что значительной драматической силой является талант, то еcть он открыл новый источник драматизма. Это может сделать только великий драматург. У него сплошные таланты. Ушастые — буквально по Толстому, который говорил, что у талантливых людей большие уши…

Дмитревская И где вы в последнее время встречали новые идеи?

Барбой Не встречал.

Дмитревская А любимые артисты?

Барбой Юрский был всегда. Смоктуновский не был никогда. Дрейден был, а в паре с Захаровым еще лучше. Копелян всегда был мне мил. Яковлева, Яковлева… Замечательно действовал Ефремов — эта лошадь с ресницами-пальцами… Однажды я видел, как чудовищно они со Смоктуновским, старые, изображали булгаковского «Мольера», оба играли плохо и прямо соревновались в этом плохом. И все равно Ефремов для меня был… А еще пару раз на меня сильно подействовал Суханов. Что-то его не видно, наверное, рестораном занимается. Недавно — «Юбилей ювелира», про людей…

Дмитревская Как играет финал Тенякова, — просто уже не бывает…

Барбой Это правда.

Дмитревская А когда у вас начался театр?

Барбой Как ни странно, тогда же, когда у вас, с Юрского в «Горе от ума». Я ж из провинции и сначала смотрел Александринку, но она никогда не была моей — хоть Симонов, хоть кто. Это была неправда. Толубеев в «Смерти коммивояжера» был замечательный, но слишком для меня жирный. А потом — «Горе от ума», хотя лучший спектакль Товстоногова для меня «Варвары» («Мещане» хуже: жирный, густой, без воздуха, слишком сделанный). А лучшая артистка моей жизни — Ольга Яковлева. А лучший спектакль — «Серсо». Счастье ведь ощущаешь как послевкусие, а тут я три часа был счастлив от всего — от совершенства, от того, что я все понимаю… А средний акт, где они шаманят с письмами, джаз такой… Ой! И я понимал, что это не просто счастье, а художественное счастье. Больше в жизни такого не было.

В именном указателе:

• 

Комментарии (10)

  1. Лариса Шатина

    Дорогая Марина Юрьевна, коллеги.
    Вместе с вами глубоко скорбим о тяжелой утрате, смерти Юрия Михайловича Барбоя.
    Все, кто знал его и лично общался, читал его книги и статьи, не может принять ужасную потерю. Юрий Михайлович и в далекой от него Сибири, в Новосибирске был нашим человеком, глубоко уважаемым и любимым.
    В Новосибирском театральном институте Юрий Михайлович прочел прекрасный цикл лекций для студентов, в каждый приезд проводил замечательный семинар на кафедре Истории театра, литературы и музыки в Новосибирском государственном театральном институте, рецензировал, разбирал пособия и статьи по теории драмы и театра, написанные преподавателями кафедры. Его книги, в частности, “К теории театра” стала предметом почитания и обсуждения на конференции кафедры и введена во все списки учебной литературы по истории театра и драмы.
    Встречи с Юрием Михайловичем на Новосибирском театральном конкурсе “Парадиз”, беседы с ним, личная переписка всегда поражали слушателей и собеседников масштабом его личности, глубиной знаний, свободой, нетривиальностью и точностью мышления, юмором и добрым отношением к собеседнику.
    Дорогие коллеги, просим передать наши соболезнования родным, близким, друзьям Юрия Михайловича. Память о нем всегда будет жива.

    Ректорат НГТИ, кафедра истории театра, литературы и музыки Новосибирского гос. театрального института.

  2. Дарья Шанина

    Юрий Михайлович читал нам (нам повезло: успели) введение в театроведение и теорию театра. Но дело не только в лекциях. Была злющая зима, были гастроли Московского ТЮЗа, мы, продрогшие, примчались после пар в Молодежный на Фонтанку – а по студенческим не пускают. И вообще не пускают: билетов нет. Идем к выходу, вдруг кто-то: “Девочки, вы куда?”. Юрий Михайлович и Светлана Илларионовна…
    - По студенческим не пускают. Уходим…
    - Ну что же вы – напрасно шли? Так не пойдет. Возьмите наш пригласительный.
    - А как же вы?
    - А нас и без пригласительного усадят.
    Мы смотрели спектакль с седьмого ряда, Барбой и Цимбалова – их, конечно, и без пригласительного “усадили” – прямо перед нами. А тот пригласительный до сих пор хранится у меня – как память, как символ, как знак. Знак истинной интеллигентности или настоящей человечности – как угодно. Барбой – на собственном примере – учил еще и этому. Мы запомнили, Юрий Михайлович. Светлая память.

  3. Закс Лев

    Потрясен известием о кончине Юрия Михайловича Барбоя. Вместе с Вами переживал его тяжелую болезнь и радовался, веря. что Ю.М.”проскочил”. Какая невероятная, невосполнимая потеря для всей театральной культуры, для (до сих пор) с трудом рождающейся научной теории театра! Мне кажется, Барбой был едва ли не единственным сегодня полноценным: глубоким, системным, по-настоящему понимавшим “цели и задачи” своего дела теоретиком театра (историков театра хороших немало, теоретиков с трудом насчитаешь по пальцам одной руки). Он уже создал свою системную теоретическую модель театра. Но всегда чувствовалось, что он знает о театре больше и глубже и что его главное великое высказывание о том, как устроен и работает Театр, впереди. Он многих умных и тонких театроведов воспитал, весь ПТЖ – его удачный внук, спасибо ему за это вечное. Но наследника своего в теории театра, увы, не оставил – не все от него зависело. Но он оставил методологию и идеи – для размножения культуры этого достаточно. Нужно только, чтобы живые ученики не поленились донести это бесценное наследство до нового поколения и помогли кому-то, кого никто пока не знает, этим наследством творчески воспользоваться. Считаю, что это главное в памяти о Юрии Михайловиче. ПТЖ, конечно, родит и издаст книгу воспоминаний, что правильно. Но кто-то должен озаботиться, повторю, тем, что было для Барбоя главным, а для театральной науки по сей день редко, уникально и бесценно.
    “И каждый раз мне хочется опять от этой невозвратности кричать”. Спасибо, дорогой Юрий Михайлович! Вас будет очень не хватать.

  4. Юлия

    Да. Мы все запомнили, Юрий Михайлович. Навсегда.

  5. Инна Слуцкая

    Марина Юрьевна, спасибо за этот материал. Как-будто снова услышала его голос. Как же блистательно он мыслил. Как элегантна была его логика. И какой же он был прекрасный человек. Хотя об этом я только догадывалась. Мои глубочайшие соболезнования Вам и всем нам.

  6. Сергей Анульев

    …Знаком только книгами…к сожалению. Потому что в предложении, абзаце, странице всегда слышится своя интонация и мнится чуть хриплый мягкий голос…с которым хочется разговора… . А ОНИ уходят…уходят те, кто умел и учил слышать, а не заставлял слушать…

  7. Евгения Тропп

    1 сентября 1987 года дверь в аудиторию № 307 (это была аудитория первого курса) открылась, вошел Юрий Михайлович Барбой, и мир изменился навсегда. Конечно, мы, студенты, сидевшие на лекции по введению в театроведение, поняли это не в тот самый момент. Я, например, поначалу вообще понимала так мало, что даже конспектировать не могла. Записывала только афоризмы. Отдельные фразы, которые от многократного перечитывания потом впечатались в мозг. Например, «театровед – сочетание комплекса неполноценности и комплекса гениальности». А вообще, как говаривал Юрий Михалыч, мы «дымились». Почти что виден был на лекциях этот дым, валивший из наших бедных голов…
    И вот однажды, помню, пришла на лекцию, сижу, слушаю – а у меня как будто затычки из ушей вынули! Неожиданное ощущение: всё понимаю, записываю чуть не дословно, даже кажется, что направление мысли угадываю, и рука сама спешит записать следующее слово. Незаметно и само собой произошло включение, приобщение. Вскочила я в этот летящий поезд и поехала. Тридцать лет моей профессиональной и человеческой жизни я «еду» благодаря Юрию Михайловичу Барбою. Всем я обязан ему. И эта благодарность – не долг, это единственное, безгранично огромное счастье.
    Нашему курсу посчастливилось: Барбой вел у нас и семинар по анализу драмы (у всех), и все годы театральную критику (у половины курса). На первом – введение в театроведение (мы, говорил, «занимаемся вершками, а не корешками»), на пятом – теория театра (это уже «корешки», до которых мы вслед за ним пытались докопаться). Хотя сам Ю.М. вроде бы был против идеи «мастеров курса», но для нас он, безусловно, был мастером. Однажды он сказал (цитата точная): «Для чего учитель и ученик? Чтоб через меня к нему пошел ток от моих учителей и их учителей. Это для меня вершина почти безличная, я тоже безличный провод. И тут смысл моей жизни. Случится – помру без особой обиды на несостоявшуюся жизнь. Ученик для учителя важней, чем учитель для ученика». Выражена мысль безукоризненно! Но, боюсь, придется кое с чем не согласиться. Безличным проводом Ю.М. точно быть не мог, хотя ток определенно шел! И для нас, учеников, он был важен абсолютно. Он был и остается мерой всего. Если ты мог воспринять его систему понимания театра – ты видел, как всё в ней связано, скреплено, и как эта система вИдения работает всегда, в каждом разборе спектакля. Потом родился «Петербургский театральный журнал», в нем стали появляться статьи Юрия Михайловича, и, кроме собственно теоретических текстов, возникли и рецензии. Их сейчас можно перечитывать бесконечно и продолжать учиться. Нет ни одного проходного текста, а внутри – ни одной фразы, которую стоило бы убрать или заменить. Только самобытный, совершенно особенный взгляд – иначе он не мог. И невероятная насыщенность любой рецензии (специально говорю именно о них) длинной и глубокой мыслью о театре, о его законах, о том, как театр развивается, становится самим собой, где он отыскивается. Что он такое – театр.
    Потеря… Ю.М. написал в тексте памяти М. М. Молодцовой: «Потеря – странное слово. Это перчатки теряют, а Майя сама ушла. И теперь вдруг ее нет». И теперь вдруг нет Барбоя. Никто не понимает, как дальше жить с этой образовавшейся пустотой. Потеряна основа, опора, фундамент. Кем теперь поверять мир, жизнь, театр, себя? Чтобы хоть немного заговорить эту острейшую боль, скажу самой себе, что надо не только убиваться от горя, а делать то, о чем Юрий Михалыч думал напряженно, постоянно, до последнего часа. Он думал о театроведческом факультете, о несовершенстве нынешнего учебного плана, о том, что бакалавриат – это однозначное зло для нашего образования. В общем, надо взяться всем театроведческим миром и попытаться вернуть специалитет. Сделать это в память о Барбое. И еще конечно, надо очень много читать и перечитывать все то, что он написал. И студентам давать, и стараться их к нему тянуть. И смотреть-слушать лекции по теории театра, которые, слава богу, остались на видео. Продолжать попытки понять его мысль! Я слушала курс теории театра (длинный, семестровый, не тот, что заснят) вживую, в разные годы, три раза как минимум. От начала и до конца. И много раз читала книгу «К теории театра». То есть, немного ориентируюсь… И все же в декабре 2016, когда Ю.М. два дня читал этот блиц-курс, оставшийся в записи, я услышала одну гипотезу, которая оказалась для меня новой! (Наверняка нового было больше, чем одна эта гипотеза, но я говорю о том, что оказалась способной расслышать я.) Я ее запомнила, еще никак не проверила, но, надеюсь, когда-нибудь удастся…
    Это нам оставлено Юрием Михайловичем: возможность по мере скромных наших сил РАССЛЫШАТЬ хоть малую толику и продолжать эту мысль, продлить ее жизнь. Тащить мысль дальше.
    Как бы ни было навсегда одиноко.

  8. Татьяна Коростелева

    Нашему заочному курсу невероятно повезло:лекции по введению в театроведение нам читал Юрий Михайлович Барбой, а затем и вел семинар по анализу драмы. Курс был взрослый. почти у всех театроведение – вторая профессия, мы успели приобрести жизненный опыт, обрасти стереотипами. И как же беспощадно и остроумно эти стереотипы наш Мастер разрушал! Поначалу мы его боялись – такой высокий уровень мышления, такая бездна научных знаний! А я еще сдуру, не зная тогда, что Барбой был завлитом в театре Акимова, взяла для анализа “Дракона” Шварца. Казалось, Ю.М. должен был разнести работу в клочья. А он так терпеливо учил смотреть вглубь, искать внутренние конфликты и мотивы действия.Думаю, во многом его заслуга, что почти все из курса так или иначе остались в профессии. Понятно, что студентов у него было множество, общаться со всеми невозможно. Но мы-то всегда чувствовали его где-то рядом: читали книги, статьи, видели на премьерах, на конференциях в СТД. Собственно, он и сейчас где-то рядом… Низкий поклон и вечная память!

  9. S.-Y.

    Великий человек… Сейчас это слово раздаётся направо-налево и в большинстве своём тем, кто этого не заслуживает. Но Юрий Михайлович был одним из таких – Великих… Без кавычек. Без фанфар. Без пафоса. Из последних. Они уходят, а остаётся пустота…

    Спасибо за улыбку. За слова. За советы.

    ..Вечная память…

  10. Anna

    Юрий Михайлович, мы не договорили… Впереди еще столько работы! Никогда не поверю, что Вы больше не с нами – диалог обязательно будет длиться.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога