Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

14 июня 2016

ПАМЯТИ ОЛЕГА КАРАВАЙЧУКА

Олег Каравайчук расплавил грань сцены и музыки; вообще — расплавил границы сцены.

Как не плакать по этому человеку.

Поразил в свое время плач его музыки по героям «Ромео и Джульетты» на Малой Бронной у Эфроса. То ли люди, то ли птицы с узорными тяжелыми крыльями, пригнетающими к земле. И музыка Олега Каравайчука с ее эффектом щемящего, физического присутствия — в правах главного персонажа. Расплавлялись границы эпизодов, когда музыка, этот длящийся резонанс трагедии, этот монолог универсума, продолжала звучать в новой сцене, когда прежняя, казалось, уже была завершена. И сюда, в это звучание, вплетался голос самого Олега Каравайчука. Лирической доминантой спектакль всецело был обязан своему композитору.

Он был предтечей. Театральные композиторы нового призыва, столь ярко определяющие новую волну отношений драматической сцены и музыки, думаю, хорошо это осознают. У нас на Моховой на днях будет защищаться дипломная работа об этом явлении, и первая глава посвящена именно Олегу Каравайчуку. Юлия Семенкова пишет о личностном участии композитора в звуковом образе спектакля как об индивидуальном свойстве этой музыки — и о продолжении этого опыта у его молодых коллег.

Да, он был предтечей, но он и велик сам по себе. Давнее «Село Степанчиково» Вадима Голикова в Театре Комедии — сплав сатиры, ерничества и реального страдания; этот достоевский сплав был явлен в звуке.

Олег Каравайчук прожил большую жизнь, в театре он начал с сотрудничества с Николаем Акимовым и всегда чрезвычайно ценил этот опыт. А последние его театральные работы уже на памяти совсем молодого поколения — в Петербурге и в Дюссельдорфе с Андреем Могучим. В «Изотове» он персонаж, внесценический и чрезвычайно важный: комаровский отшельник, композитор. Он же — автор музыки и исполнитель. Эволюция фортепианной гаммы от сыгранной спотыкающимися робкими ученическими перстами до мощного, настоятельного, не знающего преград потока — что-то вроде, буквально, яснополянских текстов Льва Толстого.

Свой артистический марафон композитор прошел с огромным достоинством. Современный театр еще долго будет помнить петербургского музыканта и сохранять огромную благодарность ему.

Интонации Олега Каравайчука, конечно, никто не заменит.

Когда-то, вероятно, четыре десятилетия назад, я была на его концерте в Большом зале Филармонии. На сцену вышел человек в клетчатой ковбойке с короткими рукавами…

Передаю слово Юлии Семенковой, которая была на одном из последних концертов Олега Каравайчука этой зимой:

«Концерт под названием „Метаморфоза“ состоялся в декабре 2015 года в Каменноостровском театре. Зрители услышали новое произведение композитора. По словам Каравайчука, пришедшая к нему музыка потрясла его, оказалась непохожей ни на что и стала чем-то единственно стоящим из всего того, что он создал за свою жизнь. Снова и снова музыка обрушивалась на погруженный в темноту зал потоком звуков, напоминающим грохот падающих камней. Казалось, в этой музыке мир разваливается на части, рассыпается, не оставляя ничего, кроме пустоты. Не верилось, что эти неистовые, бушующие пассажи исходили всего лишь от инструмента, за которым сгорбилась маленькая, хрупкая фигурка человека, — словно музыка существует сама по себе, рождаясь из воздуха времени. Это было состоянием, дыханием сегодняшнего дня, которое шло из каких-то недосягаемых глубин, воплощаясь в звуке».

Каравайчук — как когда-то Эрик Сати — самим своим существованием ставил под вопрос идею «совершенного музыкального опуса», интеллектуально изощренного и проработанного музыкального произведения, а главное — фигуру серьезного композитора-демиурга: рядом с ним она казалась нелепой.

Его фрикование было подчеркнуто мягким, даже нежным: ну подумаешь, мешок на голове, это только чтобы «артистизм» лица не отвлекал зрителя (так мы и поверили!), на вопросы интервью всегда отвечал честно, развернуто, как будто бы и действительно ответил, — только смысл уже унесло куда-то к Каспийскому морю, и ищи ветра в поле.

Потому и сам тип его музыкального мышления органически ускользает от анализа: неуклюже медленно расходящаяся минорная гамма — о чем она, куда она, что так жалобно поет?..

Цитируя в своих импровизациях Шопена, Вагнера, Баха, Каравайчук никогда не «впадал» в постмодернизм. Композиторы прошлого в его музыке — не объекты ироничной интеллектуальной игры, а такие странные и в то же время домашние существа — волченька-укусит-за-бочок, «зайчик с волчком», крысонька. Такие же они и в его интервью: «Вагнер — ААА, Чайковский — УУУ» — бедненькие, родные, хорошие: реанимация великих имен через жалость.

В именном указателе:

• 

Комментарии (1)

  1. Александр Маноцков

    Каравайчук для людей моего поколения (особенно питерцев) и для меня — очень важный человек. Во-первых, даже в дремучие времена, когда “академическая” затхлая система держала в руках всё и вся, он был живым примером того, как можно игнорировать любые социальные обстоятельства. Придёшь, бывало, в уныние, и тут встретишь его на Васильевском, и эта его походка с размахиванием рук, свитер, берет, очки, всё это как-то отзывалось в сердце радостью и — как ни странно, дисциплинировало, что ли. Стыдно было унывать на его фоне. Многочисленные анекдоты о его жизни, передававшиеся из уст в уста, практически все повествовали о его кристальном, основанном на глубоком ощущении собственной свободы, безразличии к иерархиям и условностям : музыка как таковая всегда была для него важнее всего. Даже физический облик его говорил о максимальном претворении духовного в телесное — половина моих соратников по музыке из моей питерской юности давно перекочевала в иной мир, а Каравайчук не менялся внешне десятилетиями, и играл одинаково десятилетиями. Во-вторых, что он был такое в смысле “профессии”, “жанра”? Если занотировать его импровизацию и предложить сыграть даже очень хорошему пианисту — ничего не получится. Материал, которым он пользовался — это тезаурус европейской музыки, усвоенный им ещё в молодости, и освоенный как своё личное пространство, плюс тактика превращения любой “ошибки” в элемент ткани. Но сквозь этот как бы слабый материал всегда сияла эта самая его “нота”, о которой он часто говорил в последние годы. И тут дело не в туше, вообще не в пианизме как таковом, дело в мощи внутреннего ядерного взрыва, который тем удивительнее сияет наружу, чем зауряднее то, через что прорываются лучи. Моя любимая его запись — там где он просто играет медленные сходящиеся и расходящиеся гаммы. Это совершенно гениальная музыка, и “работает” в ней именно эффект сочетания внутреннего сияния с внешней нарочито небрежной простотой. Каким образом внутри этого человека зародилось и выросло это сияние — это и загадка, и урок лично для меня. Святость — слово, которое просится тут на язык, но не хочется его употреблять, потому что оно как бы отделяет, говорит “это недостижимо для нас”. Хочется верить, что и для нас достижимо, что он для нас не только икона, но и учитель.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога