Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

3 апреля 2018

ПАМЯТИ МИХАИЛА УГАРОВА

Это был человек, каждое слово которого превращалось в тренд современного театра. Его влияние было безграничным, его действительно можно считать одним из идеологов новейшего театра в России. Не обладая ни властью, ни аппаратными полномочиями, не входя в какие-то институции, которые бы усиливали его голос, он действовал на театральную публику лишь только силой авторитета и остро критического сознания. Он умел закрывать и открывать феномены. Показывал, куда стоит бросить взгляд, и вслед за ним театральная публика смотрела в дальний угол и видела в забытом, заброшенном объект интереса. Он обрушивался с критикой на классику, говоря о том, что классическое наследие, пантеон стали объектом бездумного поклонения, буржуазного комфорта в театре, когда важно не осмыслять, а просто передавать друг другу общеизвестные культурные коды. И в тот же момент Угаров открывал, скажем, в своих любимых авторах Антоне Чехове или Льве Толстом ранее неизведанные грани, детали. Став одним из крупнейших первооткрывателей новейшей пьесы, идеологом движения «новая драма», Угаров в какой-то момент начал пересказывать пьесы и сюжеты Толстого так, как тот пересказывал Шекспира, и оказалось, что на уровне сюжета классическая пьеса полна того же мрака и ужаса, документальной правды действительности, как и любая современная пьеса, которая пугает современников. Толстой — как новая драма конца XIX века, теперь ставшая легитимной.

Михаил Угаров из северян. Он родился в Архангельске, в театральной семье, его отец был актером, затем директором театра, написал книгу «Театральный Архангельск». Когда случилась трагедия в Кондопоге, Угаров написал примерно следующее: «Я знаю северных людей, должно случиться что-то сверхординарное, чтобы они взволновались и начали бунтовать». Вот он таким и был: сибаритствующим, ленивым, медлительным, небыстро произносящим слова, но огонь какой-то травмы в какой-то момент поджигал его сознание. И в этот момент — только берегись.

С 1976 по 1992 годы Михаил Угаров работал в Кировском ТЮЗе актером и завлитом. Работая, окончил Литературный институт в Москве, стал писать пьесы. И вот, видимо, здесь лежат истоки травмы. Угаров наелся нормального репертуарного театра, в котором сколько ни бейся, не пробьешь потолок 2.20, до тошноты. Хотел другого, хотел ненормального. Лозунг ситуацианистов 1968 года: «Будьте реалистами, требуйте невозможного» —это точно про Угарова. Думаю, вообще нет такого театра/спектакля на земле, который бы удовлетворил Михаила Юрьевича.

Дальше пришли 1990-е с их бессмысленностью и распадом всех связей. Михаил Угаров переезжает в Москву и вместе со своей женой Еленой Греминой становится во главе огромного процесса, который здесь начинается — движения современной пьесы. 90-е — годы, когда театр потерял современную драматургию, потому что перестали работать все связи, которые доставляли новый текст на сцену. Самой употребляемой фразой в режиссерских монологах стала: «У нас нет современной пьесы». И тут драматурги взяли ситуацию в свои руки, возглавили процесс, стали сами продвигать самих себя, стали находить возможности поднять руку вверх и прокричать: «Эй, мы здесь». Фестиваль современной пьесы «Любимовка» переходит в начале 90-х от старшего поколения драматургов к Угарову и Греминой (через какое-то время они передадут это детище еще более младшему поколению). И вот тут начинается самое важное — к концу десятилетия целое поколение драматургов отдается общему делу, делу консолидации. Они уходят в производство, отчасти забывая о своем собственном творчестве, наступая на горло собственной песне — эта судьба одинакова для Угарова, Греминой, Николая Коляды, Вадима Леванова, Николая Халезина. За 90-е «Любимовка» становится предельно знаменитым и очень влиятельным питомником пьес и новых авторов. Парадокс в том, что первые шаги современной постсоветской пьесы, ее первое десятилетие — это абсолютно частная инициатива. Люди театра видели проблемы распавшегося мира и своей энергией пытались лечить театральную систему. Не по указке свыше, а по принципу Лютера: «Здесь я стою и не могу иначе».

Парадокс Михаила Угарова в том, что он, вряд ли способный быть менеджером, организатором самого себя, стал зачинщиком дюжины дел, институций, театральных инициатив. Человек — антиорганизация, детонатор любой дискуссии или ситуации — оказался талантливым стартапером.

— Из «Любимовки» вышла культура читок и дискуссий, крайне важная для современного театра. Вы не хотите играть новые пьесы? Не надо. Тогда мы будем их читать и обсуждать со зрителями. С другими зрителями, которые к вам не ходят. Их воображение важнее, чем реальность театра, которую они видят. Проигрывает пьеса от читки на стульях или выигрывает? Спорный вопрос на самом деле. На засилие режиссерского и продюсерского театра Угаров и его драматургическое окружение ответили созданием театра драматурга. В том числе и в той позиции, когда драматург, отчаявшись найти режиссера-соратника, начинает ставить самого себя.

— На фоне интереса к «Любимовке» и ее инициативам возникает при содействии Михаила Угарова «Дебют-центр» при Центральном доме актера и Маргарите Эскиной — организация, которая пестовала театральных новичков. Из инициатив «Дебют-центра» возникает Центр драматургии и режиссуры под руководством двух старших драматургов — Алексея Казанцева и Михаила Рощина. Здесь спустя некоторое время Угаров дебютирует как режиссер — спектаклем «Облом off» по собственной пьесе «Смерть Ильи Ильича» (вольная интерпретация романа Ивана Гончарова).

— Лабораторное движение (семинары в Ясной Поляне, Никольско-Вяземском, Горках и других местах), одной из идей которого стало формирование творческих тандемов: драматург — режиссер. Быстро стало ясно, что постановочный кризис современной пьесы является следствием кризиса режиссуры, и решено было доучивать, доводить до ума сразу двух дебютантов, формируя спайки, творческие команды. По всей стране в результате таких лабораторий стала популярна схема, когда молодой режиссер приносит в театр пьесу молодого драматурга, и дебютируют они вместе.

— Создание Театра. doc, театра документальной пьесы, который сформулировал идею интереса к реальности, повседневности и вместе с тем отказа от ее театрального воплощения, простоты и ясности высказывания, построенного на максимальном удалении художника-демиурга, растворяющегося в объекте своего исследования. В первые годы своего существования Театр. doc считает документальность не только жанром, но и эстетикой, стилем: поэтому спектакли выходят без декораций, перемен света, специальных костюмов, аудиосреды, богатого мизансценирования — ничто театральное не должно заслонить человеческий документ. Смысл и цель театра — донести его до слушателя, не присвоив его себе, не заслонив «мастерством». Театр. doc — единственный в России — откликнулся на национальные травмы Беслана или «Норд-Оста», Болотного дела или острейшей проблемы миграции, гастарбайтеров в Москве.

— Фестиваль «Новая драма», фестиваль современной пьесы, который сделал новый текст естественной, а не маргинальной частью репертуара российских театров.

Невзирая на свою влиятельность, Михаил Угаров сознательно выбрал себе путь маргинала, путь фрондера-внесистемщика. Притом что сегодня очень и очень многие драматурги, режиссеры, продюсеры, театроведы (автор статьи — в их числе) имеют право полагать, что именно Михаилу Угарову они обязаны своим развитием, он сам так и не обрел сколь бы то ни было официального статуса. И когда он умер, никто из высокопоставленных чиновников не высказал свои соболезнования. И я уверен в том, что знай об этом Угаров, это обстоятельство его несказанно бы порадовало. Собственно этого он и добивался всю свою жизнь. И это, как ни посмотри, позитивный результат его существования, бытия внутри театральной системы. Недавний спектакль в Художественном театре памяти Максима Горького завершился фразой Виктора Шкловского: «Я любил и люблю этого человека, который один способен был драться с толпой». Из нынешних лидеров российского театра эта фраза подходит Угарову, как никому иному.

Он не был, что называется, радушным, открытым человеком. Напротив: ядовитый, непредсказуемый, мизантропичный. Он смотрел на тебя сквозь прищур, и ты уже автоматически не мог врать или быть сколь-нибудь пафосен и велеречив. Он не любил эвфемизмов и театроведческой терминологии, метанарратива, как сказали бы постмодернисты. Он, драматург, не любил слов, которые маскируют реальность, реальные чувства. Он не любил концепций жизни, которые скрывают саму жизнь, чувство подлинного.

Одна из бед драматургического поколения Михаила Угарова — в том, что их тексты не были театром востребованы в свое время (в 1990-е стране было не до современной драматургии), а потом пришло время других драматургов. Из всего богатого наследия Угарова хорошая сценическая судьба была только у одной его пьесы — «Смерть Ильи Ильича» («Облом off»). Парадокс в том, что это постмодернистский текст об Обломове, в котором утверждалась принципиальная антипостмодернистская ценность — поведение Ильи Обломова продиктовано отказом быть дискретным, нецельным, разъятым, отказом подчиниться нормативам XX века. Обломов защищает свое целокупное Я, которое не может быть разъято, делимо, принадлежать всем сразу. Обломов защищает себя как целостную личность в то время, когда жизнь требует совершенно иных качеств от человека — быть прихотливым, угодливым, мимикричным, разным, пытаться примириться. И конечно же эта пьеса — памятник самому себе.

Но в Угарове сквозила и доброта, мягкость. Он ужасно не хотел стареть, состариваться, не хотел мягчеть, хотел петушиться, бунтовать, быть ершистым и неручным. Но годы делали свое. Михаил Угаров 2010-х годов по законам возраста становится мягким и даже приятным. Его радикализм, некогда совершенно фундаменталистский, уступал, и в театральной среде он часто становился объектом добрых, уважительных насмешек — как своеобразный «дедушка» нового российского театра. Апостол свободы и равноправия, ненавидящий чинопочитание и иерархию, он, например, совершенно искренне возмущался тем, что молодежь не знает правил приличия — актеры тянут руку первые к старшему товарищу. Или, ненавидя все официальные праздники, ритуалы коллективной радости, каждый год писал посты про нелюбовь к 8 Марта вместо того, чтобы просто игнорировать праздник, что было бы более действенно в данной ситуации.

Михаил Угаров задавал острые вопросы театральной школе, традиции. Для него по-настоящему новая пьеса — такая, которая ломает стандарт. Школа психологического театра, по его мнению, разошлась с психикой современного человека; теория драмы разошлась с реальной психической жизнью. Режиссеру надо учиться театру у реальности, а не у учителей в гитисах. Новый театр — это смена коммуникации. Прежде всего, сегодня нужно понять, каким образом люди общаются, разговаривают друг с другом, — и совершенно ясно, что сегодня они это делают не так, как раньше, не так, как в старых пьесах и спектаклях. И осознание этого делает новый театр новым — появляется новая интонация. «Приличный драматург с жанром не работает», — это его слова. Жанр — категория продаж. Система психологического театра не учитывает внемотивированного существования человека, она стремится все объяснить — в то время как современный человек часто «тупит», его сознание мерцательно, в общественном транспорте он находится в «ноль-позиции», как бы стремясь не участвовать в ситуации автобуса или метро, стать прозрачным, незаметным, анонимным. Угаров постоянно подмечал пропасть между реальностью и культурным представлением о том, как реальность выглядит. Огромная проблема для людей театра, между прочим: чем дольше живешь в этой среде, тем все чаще и чаще замечаешь, что постигаешь феномены реальности чаще всего с лица театра или фейсбука. «Реальность для драматургии в фейсбуке брать комфортно, и многие этим занимаются. Настоящий драматург идет в жизнь, это сопряжено с риском, трудом», — это его слова.

Последнее, что он сделал, — спектакль по пьесе Дмитрия Данилова «Человек из Подольска». Угаров лично и весь Театр. doc открыли некогда для всей России драматургов Ивана Вырыпаева, Павла Пряжко, Михаила Дурненкова, Максима Курочкина и многих других. В своем последнем спектакле Угаров открывает и новое драматургическое имя — Дмитрия Данилова, пишущего в жанре неоабсурда, когда писательской стратегией становится увеличение, гиперболизация житейского абсурда, доведение его до крайней точки. Этот спектакль — размышление о сущности насилия: как насилие зарождается в нас, как насилие воздействует, как мы испытываем потребность в насилии и как неспособны отказаться от методов насильственного воздействия. Угаров был первооткрывателем тем и имен, этим он и прославился в истории театра.

Я просмотрел весь свой архив и всю нашу переписку. Выловил оттуда написанный Угаровым манифест фестиваля «Новая драма», который тогда не пошел в работу. Прочтите его сегодня, когда Михаила Юрьевича с нами больше нет. Этот текст говорит о нем все:

«Вы хотите прийти на спектакли нашего фестиваля? Не делайте этого. Или по крайней мере подумайте, стоит ли вам терять ваше дорогое время. Есть прекрасные театры — вас там ждут, вас там хотят развлечь и утешить, и даже на дом принесут билеты, стоит вам только захотеть. Там для вас каждый вечер открывают двери лучшие столичные театральные здания, вас ждут великолепные, всем известные артисты — красавцы и красавицы в изысканных костюмах, в прекрасных декорациях на хорошо оборудованных сценах. У этих прославленных звезд глаза живут на лице, а модуляции голоса заставляют рыдать поклонников уже не один год. Там лучшие, самые успешные режиссеры поразят вас своими трактовками прославленных в веках текстов. В партере — дамы в вечерних платьях, солидные мужчины, а также толпы настоящих театралов. Там смех, аплодисменты, праздник театра. Там вас ждут. Туда, только туда. Только не к нам.

У нас ничего этого нет. Наши пьесы корявы, мрачны, как правило, они написаны молодыми, никому не известными графоманами, презирающими уже известные правила мировой драматургии, орфографии и здравого смысла. Эти так называемые пьесы навязчиво описывают отвратительные, раздражающие, неприятные вещи, которые мы и так видим вокруг себя и о которых так хочется забыть хотя бы в театре. У нас вы ни о чем забыть не сможете. Вам испортят настроение. К тому же, праздник театра недоступен нашим артистам. Кстати — артисты наши никому кроме нас не известны, у них зачастую проблемы с дикцией, походкой, внешним видом. Наши режиссеры лишены фантазии и уважения к зрителю, их не пустит на порог ни один уважающий себя театр. Поэтому наши спектакли непрофессиональны, наши сцены обшарпаны, декорации бедны, а костюмы убоги. Наконец — уважаемые спонсоры! — мы совершенно для вас неинтересны, потому что наша публика — это толпа неплатежеспособных молодых оборванцев и выкинутых из жизни лузеров, для которых и сто рублей на билет — проблема. Ничего дороже пятидесяти долларов они не покупают никогда, поэтому ваши бренды и глянец для них — звук пустой».

В именном указателе:

• 

Комментарии (4)

  1. Людмила Фрейдлин

    Этот текст – почти живопись: таким ясным возникает из него портрет человека. И даже тем, кто мало что слышал об Угарове, наверняка станет безумно жалко, что о нем говорено в прошедшем времени.

  2. Надежда Таршис

    Изумительно всё начиналось – именно в нашем петербургском “Особняке”, где в 1990-е годы были поставлены три угаровские пьесы. “Правописание по Гроту” (“Истребитель, или Божьи козявки”, постановка Владимира Михельсона) – вот были первые откровения и высокая точка театра новейшей новой драмы. И конечно, человек “totus” из “Облом-off”, это то именно, что оживает в памяти сейчас.

  3. Алексей Пасуев

    Странно читать о невостребованности Угарова в 90-е. Для меня лично и для моего поколения именно Михаил Угаров и Алексей Шипенко стали воплощением самого понятия “новая драма”. Точнее – два спектакля Александра Галибина по их пьесам – “Оборванец” в Театре на Литейном и “Ла-фюнф ин дер люфт” в Молодёжном. На примере этих двух постановок мы увидели то, о чём до того только слышали на лекциях по истории театра – как новая драма меняет театральный язык, способ актёрского существования, отношения сцены и зрительного зала. Фразами из “Оборванца” мы на курсе общались (фразами из Шипенко общаться было чревато). Черты оборванца Лёши нахожу в себе до сих пор (хотя гордиться тут нечем, конечно). Ничего подобного с тех пор не испытал в театре ни разу. Спасибо огромное за этот опыт. И вечная память!

  4. Павел Руднев

    Алексей Пасуев, в тексте не написано про невостребованности Угарова в 90-е. В тексте написано о невостребованности современной пьесы в 90-е. Угаров и спектакли по его пьесам в Петербурге – это исключение. В Москве, например, того же самого не было.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога