Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

28 сентября 2019

ПАМЯТИ МАРКА ЗАХАРОВА

Давайте негромко, давайте вполголоса вспомним, чем в жизни каждого был Марк Анатольевич Захаров. Печальный и хитроумный идальго, игрец и мудрец, который не улыбается ни на одной фотографии, а только скептически смотрит, пока улыбаемся мы. «Улыбайтесь, господа…» — сказал он нам когда-то. И повесил лестницу в небо.

Радостью он был? Абсолютной. «Обыкновенное чудо», «Мюнхгаузен», «Формула любви» были беспримесной радостью и бесконечной лентой «перепросмотров». И до сих пор — мелькнет где-то кадр — и ты уже сидишь, не отрываясь…

С годами настоялись и «Дракон», и «Дом, который построил Свифт». Но ведь чем дорожили мы тогда? Тем, что в самый застойный застой, они — вместе со Шварцем и Гориным — давали возможность внетекстового общения. Книжка Захарова 1986 года называлась «Контакты на разных уровнях», и он как раз учил нас контактировать на разных уровнях, в частности — скрываясь от текста (даже от анекдота, от шутки, от репризы) в ту самую безграничную бессловесность, которая и есть истинное общение и которую понимаешь как общий язык определенного круга.

Пишу, сбиваюсь, наверное, непонятно… Короче, еще в студенческие годы на какой-то встрече в ВТО я слушала речь Марка Анатольевича. И если записать все буквами — это была бы партийная передовица. А если слушать — Захарова надлежало сразу упечь за диссидентство. И, сидя в зале, мы, помню, испытывали страх за него и обалдевали от широты подтекста и самоиронии. Нет, это даже не про «эзопов язык», а про энергетику, про общность понимающих, про значение интонации и пауз.

Поэтому я любила не громкую «Юнону и Авось» с открытым призывом возвести «мост меж Америкой и Россией», а новаторские (совершенно новаторские!) превращения текста в «Жестоких играх». Захаров как-то так феноменально придумал тогда, что искусственный язык «сказок старого Арбузова» превращался у него в сленг, в ломание фраз, в выверты, за которыми надо скрыть истинное. И когда в одной из сцен молодые герои удалялись к арьеру, курили и долго (революционно долго) разговаривали там минут десять, а мы не слышали ни единого слова, но понимали — вот она, настоящая речь, настоящая жизнь, настоящий контакт, бессловесная музыка общности, — это было почти театральной реформой. От этого бессловесного театра атмосферы невозможно было оторваться.

Он был для нас реформатор. Вот да — реформатор. Вместе со своей книжкой, где — вослед только что опубликованному Михаилу Чехову — легализовал все эти «энергетические мосты» («Энергетический мост» — так и называлась одна глава) и на много лет «подсадил» нас на эту тему и на «другой театр».

Этот «другой театр» жил в великой и забытой «Оптимистической», в сцене, когда за одним столом, по разным его концам, заседали анархисты и большевики, а потом все они (во главе с нежным Комиссаром-Чуриковой и мудрым Вожаком-Леоновым) вставали, наставляли друг на друга наганы и общим хором пели «Отречемся от старого мира».

Этот «другой театр» жил в казалось бы всенародно-популярной «Поминальной молитве». И вот тут — о личном и редком собственном опыте. Как теперь говорится, «пусть останется здесь». Я попала тогда на ее премьеру в очень плохом душевно-психическом состоянии. До этого неделю мы ходили со студентами по разным московским театрам, и я ни во что не могла включиться: спектакли, и неплохие спектакли, всякий там ВОТМ, да и молодой Левитин, шли где-то там, а я страдала внутренней болью сама по себе. И вот «Поминальная». Вышел Леонов. Он был после операции, и все партнеры бережно-бережно вели его, поддерживали, любили и опекали — и это давало сюжету дивную дополнительность. Спектакль этот «взял» меня в первую минуту, не дал отключиться ни на миг, отключил боль — и выпустил после аплодисментов в жизнь «целую»… Видимо, все это было для того, чтобы я на собственной шкуре ощутила, что такое «энергетический мост» и приблизительно начала догадываться про катарсис… Через несколько лет ЛЕНКОМ приехал на гастроли. Я опять была в плохом виде и пошла пересмотреть. Играл Стеклов, партнеры рвали одеяло друг у друга, в антракте я свалила, но на следующий день побежала «на Леонова». И даже в немыслимом зале ДК Горького на полторы тыщи мест фокус повторился: меня взяли, не отпустили и напитали жизнью.

Когда открылись «шлюзы болтливости», настала перестройка, гласность взяла права и потайной язык Марка Анатольевича Захарова уже стал не нужен, — мы горевали об утрате этого заветного кода, да и «прямая речь» Захарова уже не была столь интересной.

Но в России надо жить долго. И, увы, дожить до «Дракона» как супер-актуальной вещицы. И захотеть снова, как Мюнхгаузен, вскарабкаться по веревочной лестнице… Но и пока живешь, любишь, сочиняешь, — что может быть лучше «Обыкновенного чуда» и образа великого Хозяина, владеющего другими реальностями и посвящающего вымышленный мир любимой?

Он был великим лириком и поэтом? Обязательно. И если верить ему, энергетический мост есть, и лестница в небо есть, а значит — контакт не теряется. Просто переходит на другой уровень, которому надо соответствовать…

С большого, смелого и красивого театрального корабля, который Марк Захаров сам и построил, он сейчас ушел последним. Не подлежащие ремонту пробоины в корпусе начались более 10 лет назад. Уходили один за другим члены его фантастической команды: Леонов, Горин, Шейнцис, Янковский, Абдулов, Броневой, Караченцов…. Он брал новых, очень хороших, но тех, прежних, как и того времени, когда захаровский Ленком дерзко и трагически весело стрелял по мишеням и попадал в яблочко, больше не будет.


Мистификация по гоголевским «Мертвым душам» обрушилась на россиян начала нулевых не только беспощадной констатацией ментального несчастья, но и острым предчувствием нехорошего будущего. Общественное чутье у Марка Захарова было невероятно острым. Во все эпохи — более благоприятные для творчества или менее — он, достаточно осторожный в жизни, в театре «шарахал» наотмашь, прицельно попадал в самую сердцевину. Поэтичнейшая и нездешне театральная «Юнона и Авось» накануне перестройки, «Варвар и еретик», «Шут Балакирев», «Мистификация», а позже «Пер Гюнт», и Веничка Ерофеев, и Владимир Сорокин… Захаров, как сам иронично замечал, «играючи» открывал общественные бездны. В лучшие свои годы его ЛЕНКОМ был настоящим феноменом: смело и хлестко, но и весело и завлекательно; высоколобо, но и общедоступно… Захаров, как, пожалуй, никто, умел соединить в одном «продукте» серьезнейший текст, высочайший актерский класс, иронию, кураж и даже коммерческий глянец с глубокой рефлексией. Нам еще предстоит осмыслить, что он на самом деле сделал в отечественном театре. Сплавил свойства «кафедры» с легомысленным обаянием эстрады? Да! Внедрил в театральную практику свободное обращение с классическим оригиналом, перекройку и вшивание в старинную ткань пестрых лоскутов актуальной отсебятины? Да! И странные, неожиданные скрещивания в одном спектакле совершенно разномастных и разновременных авторов — тоже! При жизни его лучшей команды актеров-драматургов-художников Ленком был невероятным местом, где целая мощная компания единомышленников так много смелого и дерзкого могла себе позволить и с таким драйвом это делала… Нам еще предстоит понять и его грустную иронию, и хитроумную осторожность, и безбашенную смелость. И как-то брошенную фразу: «Мечтаю поставить спектакль в лифте». Он, разумеется, острил, он любил большую форму, броское высказывание и даже трагическое или щемяще печальное подавал крупно. По-другому не умел и не хотел.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога