Петербургский театральный журнал
16+

16 сентября 2014

ПАМЯТИ ИРЫ ФЕДОРОВНЫ ПЕТРОВСКОЙ

Не стало Иры Федоровны Петровской. Констатация этого факта пока еще не стала душевным событием для тех, кто ее знал по тем или иным совместным трудам. Близкие и даже не такие уж близкие, но просто много лет прожившие рядом, вживаются в не свою смерть, как правило, не сразу. Онтологическое отсутствие становится явным постепенно, и бывает, что проделывает в душевной ткани ничем не прикрываемую дыру. Но пока это просто боль, нельзя сказать, что столь уж неожиданная: все-таки цифра «95» volens nolens заставляла размышлять о неизбежном. Переживается пока что не сама утрата, а неожиданно воздвигшаяся перед носом полная невозможность дать человеку почувствовать свою любовь и сострадание. «Tardi» — с придыханием рецитирует героиня итальянской оперы, и снова задумываешься, в какие неведомые дали унеслась от нас эта трагическая, мучительная, одинокая, но в чем-то и очень счастливая жизнь.

Этой осенью, несмотря на общий развал, готовились отпраздновать юбилей Иры Федоровны. Как и каждые пять лет, начиная с ее 70-летия. То есть юбилеи регулярно происходили в продолжение четверти века (в начале этого процесса человек, поступающий сегодня в аспирантуру, скорее всего, еще не был зачат). На этих праздниках мы больше поздравляли самих себя с тем, что живем рядом с таким замечательным ученым, продуцирующим книги, без которых сегодня невозможно представить занятия историей искусства. Что этот ученый охотно участвует во всем, что представляет интерес, консультирует в сложных случаях и методично обучает тому, что было упущено. Речи… Грандиозная библиография научных трудов… На фестшрифт, правда, не расщедрились. Тем не менее, о значении Иры Федоровны в методологии исторического изучения музыки и театра сказано предостаточно. И книги ее стоят у всех на близкой — рабочей — полке. Так что, думаю, нет смысла пускать на поминки пироги с юбилейных столов. Все предельно ясно. И тем не менее, читая мемуары Иры Федоровны, снова со стыдом и болью понимаешь, какая ерунда — все эти дифирамбы по расписанию, как много настоящей радости было ей недодано, как мало усилий приложено к тому, чтобы эта выдающаяся женщина не билась в постоянной депрессии, доходившей до тоски самоубийства.

Она любила латынь и сравнивала себя с античными персонажами. Но совсем не с теми, в образе которых представлялась окружающим. Для меня она была Федрой. «Глубокими морщинами волнуя, меж ней и нами занавес лежит…». Что-то театральное, «чтецкое» было в ее голосе, жестах, даже в слезах. А оказалось, что она очень чтила это самое чтецкое искусство и в последнее время, когда уже почти ничего не видела, царственно утешала себя чтением вслух великолепной поэзии, которая и не думала изгладиться из ее необъятной памяти. И что царственная походка — следствие мучившего ее бóльшую часть жизни остеохондроза — в сочетании с дистанцией по отношению к собеседнику, которую она неизменно держала, — это нераспознанная окружающими «подростковая проблема „я и мир“», которая, как она сама видела, осталась с нею на всю жизнь. «Заранее внутренне ощетинившись», она часто отметала попытки установить доверительно-уважительные отношения. На секторе музыки Иру Федоровну не изнуряли пустыми речевыми ритуалами, которые были единственной формой официальных рабочих отношений в советскую эпоху («Ску-у-ука!» — воет она в мемуарах, вспоминая архивную «паражизнь» в виде нескончаемых собраний-обсуждений). Но простота и скорость решения ей тоже не нравились. Она, безусловно, любила риторику, филологические шутки, стихотворные экспромты, эпистолы — те формы общения, которые сохраняли живые отголоски Серебряного века и производили на поколение Вудстока впечатление дикого искусственного анахронизма. Диссонанс этот постоянно травмировал. В 1980-м в дневнике: «Мне так нужна открытость чувств. Тоскую по искренности. <…> Хочу общения на равных, и еще лучше — с признанием превосходства того, другого.<…> Тоскую по справедливости. Радость радовать. Сделанной работой. Общением. Некого радовать… Что — хорошо, что — плохо. Мое понимание этого, как мне кажется, почти никем уже не разделяется. <…> Самое дорогое — жизнь по правде-справедливости, вне системы „ты мне — я тебе“ и круговой поруки тех — других, живущих по иным, чем я, законам». Жить «по заветам», быть идейным борцом, настоящим идеалистом — то есть тем, кто стремится сам и движет других к немыслимому совершенству, — это было для Иры Федоровны естественно, как дыхание. Христианская любовь была совершенно не по ней, а заповедь «не судите и да не судимы будете» отрицалась как злостно еретическая: если не будут справедливо судить меня, а я не буду судить и исправлять других, то как же мы этого совершенства достигнем? Народовольческий пыл в сочетании с восторженностью курсистки — в ней явно было что-то от эпохи Крамского. Именно этот «исторический» шарм придавал ее петербургской, или, скорее, ленинградской интеллигентности мощную индивидуальность, которую чувствовали все с нею общавшиеся.

«Радость радовать». Наверное, это стремление можно считать главным мотивом жизни Иры Федоровны. Делиться бесценной информацией или просто тратить драгоценное время на поиски доказательств идеи обратившегося к тебе человека. Учить и находить для этого такую методу, чтобы она естественно поглощалась реципиентом и не давала ему повторять старые ошибки. Вести с учениками разговоры о прекрасном: о музыке, о любимых стихах. Каждый день узнавать что-то новое и делать что-то полезное, получая от этого радость. Никогда не довольствоваться тем, что сделано, не держать себя в вате, а работать до темной пелены перед глазами — «в сущности, только тогда я испытываю некоторое удовлетворение собой». «Радоваться от того, что хоть немного помогаю, и от общего бескорыстия».

Долго думала, что главное мне будет вспоминаться при мысли об Ире Федоровне. Сейчас отвечу так: ее руки, натруженные артритные руки, которыми она всю свою научную жизнь таскала «дела», тома «Полного свода законов Российской империи», неподъемные годовые подшивки старой прессы, и четким полууставом писала карточки — для описей, каталогов, будущих книг. И ее чудесный смех. Растаявший в осеннем воздухе, как бунинское легкое дыхание.

Прощание состоится 17 сентября в 13.30. Крематорий, Средний зал.

В именном указателе:

• 

Комментарии (4)

  1. Елена Вольгуст

    Ира Федоровна для меня была, прежде всего, мамой однокурсницы и близкой подруги Кати Петровской, самой неординарной девочки на нашем курсе… Кати не стало в 24 года…
    Ира Федоровна чуть не дожила до своего 95-летия.
    Мы общались с разной степенью интенсивности всю жизнь.
    Не скажу, что это было легко. Держать планку требуемой высокой образованности, интеллектуальности мне, увы, было не по силам, а беседовать на бытовые темы тогда, по совсем еще молодости, было как-то всегда неловко. Казалось, что Ире Федоровне не интересно спускаться с исторических колосников к подмосткам живой ленинградской театральной жизни…, уж не говоря о моей собственной…
    Счастливо случилось, что ни разу не пришлось испытать на себе ее неимоверной строгости, когда, как от оценок, которые она, бывало, раздавала в частных беседах и тому, и другому, — нервы шли внатяг.
    Страшно на самом деле было один раз, когда Ира Федоровна сообщила, что начала выписывать газету «Час Пик» и читает ее от корки до корки. Ну, подумала я тогда, все. Приехали. Проклянет.
    Само собой, не за гражданскую позицию архидемократической, перестроечной газеты. Ира Федоровна исповедовала самые прогрессивные взгляды. За стиль. Не только лишенный каких бы то ни было академических нот, но часто супервольный, если не сказать разухабистый.
    И, что характерно, ни разу ни одного негативного слова я от нее не услышала, хотя мы обсуждали, бывало, и ту публикацию, и эту. Казалось, что никакого ее приятия они вызвать не могли…
    Загадочно. Ведь исповедовалась прямота. Сказать в лицо, безо всякого привлечения полутонов. М.б., в данном случае она склонялась и к … широте… ?
    Когда издание кануло, Ира Федоровна огорчилась. На тот момент она была полна сил, и «Новой газеты» для изучения повседневности, как она говорила, недостаточно. «В вашей газете не было куцых материалов», — сказала как-то.
    …После смерти Кати в квартире никто не курил. Ира Федоровна знала, что я курю, и всегда предлагала одну единственную в доме — Катину пепельницу.
    На протяжении долгих десятилетий я приходила в этом дом, зная, что снова увижу дверь в комнату Кати, увижу пепельницу, увижу все тот же вид из окна 12 этажа…

  2. Юрий Актерский

    Огромная благодарность ВСЕМ за теплые слова о моей тетушке Ире Федоровне.

    С уважением,
    Юрий Актреский

  3. Sofia Bolkonzeva

    Анюта! Впервые встречаю такой изумительный некролог, без пустых. общих слов. пронизанный таким неподдельным чувством признательности Ире Фёдоровне… И встала она передо мной, как живая. в своём трагическом достоинстве.. Светлая, добрая память. А тебе, Анна, огромное спасибо и сердечный поклон…

  4. Liudmila Kovnatskaya

    Анечка, как пронзительно написано! С каким глубинным понимаем и ощущением личности Иры Федоровны! И – как много человек говорит о себе в словах о другом! Спасибо.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога