Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

10 июня 2020

ПАМЯТИ ЭЛЕОНОРЫ МАТВЕЕВНЫ КРАСНОВСКОЙ

4 июня в возрасте 100 лет ушла из жизни Элеонора Матвеевна Красновская (24 октября 1919 — 4 июня 2020), старейший член ВТО, сотрудник Кабинета драматических театров с 1944 по 1990 год. Она уволилась после страшного пожара 14 февраля, уничтожившего весь бесценный архив ее кабинета — машинописные переводы зарубежных пьес, исследовательские статьи о зарубежном театре, огромный фонд с негативами фотографий спектаклей. Сгорело дело всей ее жизни… Элеонора Матвеевна формально занимала довольно скромную должность, не обладала никакими «административными ресурсами». Но вся ее жизнь и работа — яркое доказательство известной максимы, что не место красит человека. Свое место она украсила так, что ее помнят и всегда с благодарностью и любовью будут вспоминать сотни людей, которым она дала путевку в профессию, помогла в работе, устраивала их жизнь, утешала и согревала своим человеческим теплом. Она была замечательным профессионалом, но ее главный дар — это дар любви, спонтанной и нерассуждающей помощи и участия, распространявшийся на всех без разбору, кто ей встречался в жизни. Именно благодаря этому уникальному дару ее уход сейчас оплакивают сотни людей в разных городах и странах, а из желающих сказать ей вслед прощальные слова выстроилась целая очередь. Для всех, увы, физически нет места. Вот некоторые из них.

В этой маленькой хрупкой женщине скрывалась редкостная душевная сила. В тогдашнем ВТО она не занимала никаких важных постов. Ее авторитет, далеко выходивший за стены ВТО, — кто не знал ее в театральной России? — был основан на безукоризненной человеческой репутации. Конечно, много значила ее дружба с Товстоноговым, всегда встававшим на ее защиту, что требовалось совсем не редко. Казенные начальники очень не любили и боялись ее, ее твердой независимости и полной свободы поступков. Но кроме спасительного вмешательства Товстоногова ей помогало нечто более существенное: любовь и уважение сотоварищей по работе, с чем начальники, всегда отступавшие перед угрозой внутренних конфликтов, не могли не считаться. В условиях советской действительности она вела себя так, словно этой действительности не существовало, так, словно ей нечего было бояться. Всерьез рискуя, она помогала диссидентам, перед которыми были закрыты журналы и газеты и не на что было жить. Красновская заказывала им работы для Кабинета, оформляя договоры на людей, которым доверяла, а гонорары передавая настоящим авторам.

Вместе с Еленой Михайловной Ходуновой, ее коллегой и подругой, она, пользуясь неисчислимыми финансовыми возможностями ВТО, собрала в Кабинете по зарубежной драматургии уникальную коллекцию западных пьес, переводы которых она сама заказывала, и театральные люди со всей России вечно толклись в ее комнате и взахлеб читали запрещенные сочинения Беккета, Жене, Мрожека. Знаменитая книга Яна Котта о Шекспире (1964), наглухо закрытая в СССР (вышла у нас в 2011 году), в заказанном Красновской переводе ходила по рукам российских режиссеров скоро после первой публикации: помню эти потрепанные страницы машинописи в жадных режиссерских руках.

В последний раз я встретил Э. М. совсем недавно, в ТЮЗе, чуть ли не в день ее столетия. Она выходила из кабинета Яновской и Гинкаса на верхнем этаже театра и собиралась спуститься в гардероб. На предложение помочь ей она ответила недоуменным пожатием плеч и помчалась вниз. Я едва мог за ней угнаться.

P. S. Перечитал написанное. Все правда, кроме одного. Не знавшему Элеонору Матвеевну может показаться, что перед ним что-то вроде монументальной Брунгильды, героического борца с тоталитаризмом. Правда, однако, в том, что беспримесная отвага сочеталась в ней с прелестной женственностью.

С признательностью коснусь лишь одного из её достоинств.

Элеонора Матвеевна не читала нам ни лекций, ни нотаций, но была одной из важнейших воспитательниц театроведов нескольких поколений. Она наставляла без назидательности, чуждой её живому, тонко ироничному уму. Поучительными были её чёткие, честные, откровенные и меткие суждения, покоряла любовь к театру, высокое, без малейшего высокомерия, чувство достоинства Элеоноры Матвеевны, обаятельно сочетающееся с демократической простотой в общении. Мы трепетно уважали её, как подобало её авторитету, и любили, как старшего товарища.

Было почетно и радостно почувствовать себя под крылом Красновской. За почти полвека работы в ВТО-СТД она оказала благотворное влияние на многих своим благородным поведением и делами. Элеонора Матвеевна доверяла выступать с докладами и обсуждать спектакли не только в Москве, но и в других уголках страны совсем молодым выпускникам, аспирантам, а то и студентам театроведческого факультета ГИТИСа. И это, подчеркиваю, была очень важная школа. С глазу на глаз с актерами, режиссерами, сценографами критики ощущали, каким зорким надлежит быть буквально ко всему на подмостках. Как тщательно и бережно следует взвешивать каждую фразу. Мы постигали, что чуткость к искусству и его создателям самое необ- ходимое свойство театроведа.

Нас учили лучшему в профессии.

Много ли мы знаем людей, доживших до 100 лет в здравом уме и почти безупречной памяти? Я, кажется, и совсем никого больше не знаю.

Норочка учила меня тренировать память. Но я ж ленивая, мне надо, чтобы само собой. Без усилий. А Норочке без усилий было неинтересно.

Норочкино жизнелюбие, неослабевающая страсть к познанию меня, давным-давно уже пассивную и безынициативную, поражали.

Норочка жить не могла без музыки и постоянно, да, постоянно, до первых дней убийцы-короны ходила в Консерваторию и в Зал Чайковского.

Норочка очень страдала, когда ей стало отказывать зрение. Аудиокнига не могла заменить ей бумажную: «Что вы, Лена, мне нужны отношения с книгой!» В последнюю нашу встречу, в августе, уж и не помню, почему к слову пришлось, она вдруг заявляет, одновременно и серьезно, и вполне себе по-норочкиному лукаво: «Лена, ну вы же понимаете, что у меня есть две возможности: или жить, или умереть!» И сомнения не возникло, какая из возможностей нравится ей больше!

Норочку — просто диву даешься, как! — на всех нас хватало. Нас же были тьмы, тьмы и тьмы… Тех, кого Норочка «к сердцу прижала»! Перед моей последней поездкой в Москву она велела дать ей слово, что я у нее поселюсь! «Ну вы же знаете, Лена, что у меня абсолютно пустая комната! Ну зайду разок, побеспокою, в шкаф залезу за одежкой, а так… Вы же знаете, что еды у меня всегда полным-полно, я вас обязательно прокормлю! (Она сама прекрасно готовила!) Ну, может, когда и воспользуюсь вашей любовью посуду мыть…»

Норочка обожала новых людей! В нее влюбились моя сестра Галка и ее сын, мой племянник. Мы-то с Галкой понауехавшие, а Юрка, прям с собаченцией, часто навещал Норочку. Благо, мой отчий дом и Норочкина квартира были, как сейчас говорят, в шаговой доступности. Они дико подружились. Норочка так полюбила Юрку, что в привыкшей обо всех думать ее голове даже созрел план познакомить моего племянника с ее, Норочкиной, соседкой и подругой — «очень умной, очень красивой, очень состоявшейся, очень… и очень… молодой женщиной!».

Норочка на автомате, при первых звуках моего голоса бросалась помогать мне и спасать меня. Я часто звонила ей из Дании, и она строго, но и при том весело и радостно учила меня жить! Уроки эти длились обычно не меньше часу, я уставала и отключалась первой. Но, Боже мой! Я становилась другим человеком! Веселым и радостным! Как велено было!

Пишу и понимаю, что мне становится легче просто от того, что каждый абзац я начинаю со слова «Норочка». Как будто надеюсь услышать в ответ ее голос!

Элеонора Матвеевна стала для меня Норочкой во времена нашего общего с ней дачно-ВТОвского периода. В те времена мы часто сиживали в ее подвальной «гостиной», болтали, хохотали, перемалывали косточки общим знакомым — а как еще под водочку? — выпивали и закусывали! Норочке повезло. Ее дом стоял на холме. И если у меня подвал был полон водой, пока я не притащила из Дании насос, то у нее было сухо и уютно!

Ну, вот и все. Когда я говорила с Норочкой в последний раз, после ее возвращения из первой больницы, она мне сказала: «Лена, я ухожу!» В тот день я до ночи ревела. Силы оставили меня, казалось, навсегда.

Когда пришла домой в пятницу и прочитала записку внука Норочки Марка, я сначала даже не заплакала. Я уже знала, что все, я дико переживала, что Норочку так мучили, искренне пытаясь спасти.

Норочка бы не хотела наших слез. Но как без них?

Норочку мы никогда не забудем. Мы — это те, кто знал и любил Элеонору Матвеевну Красновскую.


бывший сотрудник Библиотеки Конгресса США, вашингтонский друг Элеоноры Матвеевны

Рука тянется к телефонной трубке, чтобы набрать московский номер. Номер не отвечает, и я понимаю, что это правда: Норы больше нет… И слезы душат, но я будто слышу ее голос: «Ну разве можно быть такой идиоткой, чтобы плакать из-за пустяков, мне же 100 лет». Но это не пустяк. Я лишилась друга, собеседника, советника, любимого человека — души, которой поверяла все, с которой было интересно всегда, с которой часы разговоров казались минутами. И наплывают воспоминания, и их так много… 28 лет, а написать надо только страничку. Нас связывало все: театр, книги, музыка, выставки, общие друзья и знакомые в России и в Америке.

Нора очень любила детей и собак (безумная страсть, все ее собаки спали с ней, чуть ли не сталкивая ее с кровати).

Когда Нора приехала в Вашингтон, ее любимому внуку Мише было 6 лет, а моей Алисе 4 года, я жила далеко от их дома, но по воскресеньям Нора с Мишей тремя автобусами приезжали к нам, и мы шли в парк, играть с детьми. Когда я звонила Норе в Москву, ее первый вопрос всегда был: «Как дети? Ты давно не присылала фото». Нина-невестка работала, и Нора ходила по магазинам, а потом ехала на велосипеде с коляской, а ведь ей было за 70…

Нора считала, что отказать в просьбе, если ты можешь ее исполнить, не помочь, если у тебя есть такая возможность, — безнравственно. Нора устраивала и навещала постаревших (моложе ее лет на 30–40) подруг в доме престарелых, с горечью говорила мне, что так тяжело видеть их заброшенными (даже детьми), никому не нужными… Нора всегда всех куда-то устраивала, кого-то с кем-то знакомила… Сын моей подруги искал работу, и Нора тут же сказала: «А нам как раз нужен рукастый работник».

Ко мне в гости приехала сестра из Москвы, и Нора с нашей подругой Эльдой тут же устроили нам поездку во Флориду (зная, как я нуждаюсь в отдыхе). А когда Эльда, побывав в Армении и посетив музей Параджанова, решила организовать выставку его работ в Вашингтоне, Нора тут же связала ее с Лорой Гуэрра в Италии, ведь Гуэрра дружил с Параджановым и вытащил его из тюрьмы.

Нора всегда защищала несправедливо обиженных. Я обиделась на подругу, которая подвела меня, Нора на это высказала: «Разве можно быть такой идиоткой, чтобы обижаться из-за пустяка. Помиритесь!»

Нора никогда не жаловалась. Первая беда пришла, когда Нора стала очень плохо видеть, не смогла читать. Не помогали ни лупы, ни операции. Говорила — пустяки, от этого не умирают, книг теперь много в аудиозаписях, хоть я и не люблю это, но привыкну.

А музыке глаза не нужны. И Нора посещала все концерты в Консерватории. Она (из Москвы в Америку) сообщала мне, какие музыканты едут к нам и кого надо обязательно слушать.

Мысли скачут, ведь самого главного о Норе я не написала, а в Норе была любовь. Ко всем и ко всему доброму, красивому, жизненному. Последние ее слова, звонила ей за день до второй госпитализации: «Я плоха…» Я никогда не забуду тебя, Нора.


американский и российский театральный критик, переводчик, культуролог

Я никогда не смогу воздать должное Элеоноре Матвеевне Красновской. Никогда. Элеонора умерла в великолепном возрасте, 100 лет. На фото — она в свой сотый день рождения в прошлом октябре. Насколько я понимаю, Элеонора умерла от проклятого коронавируса. Что еще могло взять ее, эту удивительную женщину, у которой было время для всех, любовь ко всем, еда для всех, книги для всех, советы для всех, билеты в театр для всех?

Алма Лоу направила меня к Элеоноре в сентябре 1988 года. Она сказала: «Элеонора позаботится обо всем. Она позаботится о тебе». И это именно то, что она сделала. Я появился в ее кабинете в старом здании ВТО на Пушкинской площади — это был 5-й этаж? — и она посмотрела на меня искоса, отчасти ухмыляясь, отчасти хмурясь, отчасти с отвращением, уже отчасти влюбленно — позволю себе смелость, сказав, что Элеонора Матвеевна полюбила меня. Она решала мои проблемы ВЕЗДЕ. Она соединяла меня с режиссерами и писателями, доставала мне билеты, приглашала на закрытые концерты и предупреждала о предстоящих важных событиях… Я не могу описать вам, что эта женщина сделала для меня. И каждый звонок, который я совершал кому-либо, начинавшийся со слов «Элеонора Матвеевна Красновская дала мне ваш номер», заканчивался встречей, интервью, полезной информацией, в общем, всем, что мне было нужно. Имя Элеоноры Матвеевны являлось волшебным ключом в Москве в конце 80-х — начале 90-х годов. Это был ключ к королевству. Она была Королевой-матерью Помощи, Содействия и Советов. В мой первый год в Москве она стала моей лучшей подругой. Я проводил долгие часы в ее кабинете, а также в ее квартире возле Донского монастыря. Она кормила меня, развлекала меня, ругала меня, выгоняла меня, предупреждала меня, согревала меня, она любила меня, и я любил ее. Элеонора Матвеевна была первой, кому я сказал, что собираюсь жениться на Оксане. Я сидел рядом с Норой в автобусе, направлявшемся из ВТО в Москве в Музей Чехова в Мелихово. Она сказала: «Ты выглядишь особенно хорошо этим утром!» Я улыбнулся и сказал: «Думаю, я могу вам сказать. Мы еще никому ничего не говорили, но я женюсь». Элеонора бросила на меня суровый, осуждающий взгляд, словно говоря: «Что, черт возьми, ты делаешь, и как ты мог cделать что-то подобное, не сказав об этом сначала мне?» Но на самом деле она сказала: «Ты уверен? Ты не поторопился?» «Нет, — сказал я. — Это произошло быстро, но это настоящая любовь». «Ну тогда, — сказала она, отступив, — кто это?» «Оксана Мысина», — ответил я. Элеонора вздохнула с облегчением и даже улыбнулась: «Ну, она хорошая девушка, я одобряю!» После того, как мы с Оксаной поженились, мы часто ходили навестить Элеонору к ней домой — мы даже обсуждали возможность покупки ее квартиры, когда она думала, что уедет жить в США навсегда.

Одна из наших последних встреч с Элеонорой, а может быть и последняя, состоялась, наверное, 7 или 8 лет назад. Элеонора проводила столько же времени в Штатах со своим сыном, сколько и в Москве, и моя все более занятая жизнь в значительной степени положила конец нашим встречам, но не нашей дружбе, которая продолжала жить своей жизнью. Я звонил ей время от времени, общие друзья передавали нам друг от друга приветы. Но однажды вечером — это было в Концертном зале имени Чайковского — я шел по фойе одного из верхних этажей, и перед моими глазами возникла картина, которая наполнила меня радостью и, возможно, даже слезами. Элеонора шла ко мне с широкой улыбкой на лице, озорной улыбкой, наполненной любовью и сарказмом. «Боже мой, ты постарел!» — громко воскликнула она с другого конца фойе. Это была Элеонора. Она никогда не церемонилась, потому что когда она любила тебя, она владела тобой. Она полностью владела мной с того момента, когда я впервые встретил ее в сентябре 1988 года. Если я чего-либо и достиг в моей жизни в России, если вообще что-нибудь ценное и осталось от той дикой, сумасшедшей, болезненной жизни, — это ВСЕ исключительно благодаря Элеоноре. Единственное, что я сделал в Москве без поддержки и совета Элеоноры, — женился на Оксане. И даже этого не произошло, пока Элеонора не дала нашему союзу свою печать одобрения.

Уже много лет я жил без прямого контакта с Элеонорой. Я скучал по ней ужасно. Элеонора Матвеевна теперь в моей ДНК. Она пробилась прямо внутрь меня. Теперь я плачу о том, как жизнь разлучила нас. Я плачу о потере одной из великих женщин, одного из великих людей, с которыми я когда-либо сталкивался в своей жизни. Норочка! Норочка! Это я! Теперь я еще старше и даже намного глупее, чем когда вы взяли меня, причесали, почистили, сказали куда идти и отправили в новую жизнь. Боже мой, сегодня мир стал темнее. Ваш свет будет освещать мой путь каждый день, оставшийся в моей собственной жизни. Мы встретимся раньше, чем сейчас кажется, и мы вместе посмеемся над тем, как чертовски стары мы стали. Посылаю вам всю мою любовь, все мое уважение, всю мою благодарность, моя милая, дорогая Норочка.

В именном указателе:

• 

Комментарии (7)

  1. ЭЛЕОНОРА МАКАРОВА,зав. Кабинетом по критике и театроведению Организационно-творческого отдела ЦА СТД РФ.

    Я пришла в Союз Театральный Деятелей (тогда ВТО) в 1964 году, в Кабинет зарубежной драматургии, где работали Элеонора Матвеевна Красновская и Елена Михайловна Ходунова. Элеонора Матвеевна сразу стала для меня, молодого начинающего театроведа, воплощением всего, чему нужно учиться: профессионализма, доброты, внимания к людям.
    В наш кабинет, а точнее к ней, именно к ней, приходили очень известные и знаменитые люди – Товстоногов, Владимиров, Фрейндлих и многие другие. Все с ней советовались, ее любили и уважали.
    Еще год назад она приезжала к нам в СТД. Светлый ум, энергия, несмотря на возраст, и радость встречи с нами. Для меня уход Элеоноры Матвеевны это большая потеря какого то кусочка жизни, и светлая память о ней навсегда сохранится в моем сердце.

  2. Галина Григорьевна Колосова

    Прекрасная Элеонора Матвеевна! Легкая на заинтересованное общение, щедро помогавшая молодым сориентироваться в жизни и в профессии, украшение и слава ВТО! Никогда ее не забуду, светлая память!

  3. Наташа Ковалева

    Очень горькая весть! Годы, конечно, но казалось, что они идут мимо нее! Когда мы только начинали работать в ВТО, она казалась нам прямо небожительницей. Если, волей случая, мы оказывались в одной «тусовке» с нашими ВТОвскими метрессами, и Э.М.начинала что-нибудь рассказывать, рот сам собой открывался от благоговения, а ее колкий юмор! и, конечно же, ореол близкой подруги самого Товстоногова! А на даче она была всегда в хорошем настроении, классно вспоминала всякие театральные байки! Пусть ей будет хорошо там, куда она ушла…

  4. ВЛАДИМИР УРИН

    Узнал о потере. Так много можно и хочется сказать. А получается казенно и не по-
    человечески. Не так, как хотелось бы написать об Элеоноре Матвеевне.
    Хотелось бы рассказать о ней, как о человеке, кто в те далекие, 80-е и 90-е годы, вместе с выдающимися театральными деятелями тех лет, определял человеческую и профессиональную сущность Всероссийского Театрального Общества.
    Для меня, тогда еще вполне молодого человека, Элеонора Матвеевна стала камертоном, что ли, в том, что такое подлинно талантливый театр, как его любить, строить, жить и работать в нем.

  5. АННА ПЕТРОВА, профессор Школы-студии МХАТ, педагог по сценической речи

    Норик! Элеонора Матвеевна! Дружок. Умница. Всегда открыты двери дома и всегда открыто сердце. Приходите-живите-чем помочь…всегда жизнерадостная, всегда окруженная народом ,-до ста лет-да! да!- в консерватории , в филармонии…Ведет с собой подруг-”вместе и билеты недорогие легче добывать”, в театре- “нельзя же пропустить новое”…О том как знала театр, с какими великими мастерами работала, сколько всего сделала- скажут другие, а я о талантливой красивой благородной старости. Несмотря на все беды, потери, болезни…Люблю и помню.

  6. Ольга Новикова, зав. кабинетом драматургии СТД

    Элеоноры Матвеевны Красновской не стало 4 июня 2020 года. Знали, что короновирус, знали, что опасно, но все равно казалось, что этого не может быть, так все привыкли, что она есть всегда. Ей вообще было как-то не до болезней.

    Ещё полгода назад мы отмечали её 100-летие. Телефон не замолкал ни на минуту – море людей желало сказать ей самые добрые слова.

    У Э.М. был редкий дар общения. В Союзе театральных деятелей (ещё в старом ВТО на ул. Горького) она была совершенно на своем месте. Почти полвека. Её консультации по зарубежной драматургии, прежде всего англоязычной, были очень ценны, она была в курсе и новых авторов, и новых пьес, помогая ориентироваться переводчикам. Обсуждения спектаклей, творческие встречи и дискуссии… Вокруг всегда было полно театрального народа, и со всех концов страны и из-за рубежа. Она притягивала к себе людей, проявляя к ним внимание и подлинный интерес, со многими дружила, сохранив эту связь до конца дней. И на пенсии ничего не изменилось. Такое впечатление, что круг общения, стал ещё шире. Это были самые разные люди, независимо от статуса, профессии, возраста, места жительства и прочее. Ей был интересен каждый. А уж если нужно помочь, хоть как – профессионально, морально, материально – она была готова всегда. И просить её об этом было не надо.

    Большой подарок судьбы – Э.М. сохраняла до конца живой и очень деятельный ум вместе с не оставлявшим никогда чувством юмора. Не уставала от жизни, может, чуть уже в самом конце. А так – походы в театр и на художественные выставки, на концерты в консерваторию, следила за литературой. Была в курсе новых имен и новых произведений. Все читала. И когда стало совсем плохо с глазами, обзаводилась какой-то новейшей аппаратурой, но не оставляла чтения. Подкалывала, если ты что-то пропустил, а это стоило того, чтобы знать. Дом был всегда открыт.

    Такая большая, прекрасная и очень не простая жизнь. Добрый, умный, образованный, интеллигентный человек. Она говорила про себя: “Я из девятнадцатого века». Да, правда, оттуда. О ней можно было бы написать роман, не в смысле любовных приключений, а как историю, перемешавшую массу событий, полную размышлений и переживаний – от самых светлых до трагических. Как личность она вполне выдержала бы эту форму. Большое счастье встретить такого человека по жизни.

    Как мудрый человек, Элеонора Матвеевна спокойно относилась к смерти, не боялась говорить о ней, принимала как должное. Так и ушла.

    Из-за ограничительных мер попрощаться не получилось. По иронии судьбы в последний путь уходила практически одна. Конечно, мы собиремся, поговорим и помянем. Хотя признаться, прощаться не хочется. Я думаю, для всех близко знавших её людей, она останется всегда рядом.

  7. Валентина Головчинер

    Меня сразила весть о том, что Норочка умерла… Мы виделись в недавнем январе…Я первый раз видела её серьезно расстроенной семейными делами, ей звонили по этому поводу, она что-говорила, говорили ей. Но трубка ложилась на место, и разговор шел о делах театральных, литературных, музыкальных,о делах в стране, снова о её делах… Тень лежала на лице. Но с неподдельным интересом она расспрашивало о моих близких – была в курсе всех дел. Я любила её с первого дня нашего знакомства в середине 80-х – приезжала на занятия семинара театральных критиков, которым почти 10 лет руководил Александр Петрович Свободин, а она вела его. Куда бы она не привозила нас – в Ленинград, Тбилиси и т.д. , для нас везде двери были открыты, потому что вела нас Она. Первый раз к ней домой я попала с группой семинаристов на следующий день после её 75-летия – вкуснее коньяка я не пила – его передали ей друзья из Тбилиси… Её любили везде, где был театр. Она была не просто знающим его и многое другое человеком, Она была Человеком по самому большому счету…Ну,что была ей я? Семинар наш замечательный уже не собирался… Но я не могла, приезжая в Москву из своего далекого Томска, не зайти к ней. И последние годы радовалась возможности сказать кому-то, что пошла к своей “подружке”. Хотя, конечно, смотрела на неё снизу в Верх. Меня грела даже мысль, что вот сейчас увижусь с ней. Уйти от неё было невозможно, ей хотелось еще и еще что-то обсуждать, о чем-то вспоминать (чего стоит одна её реплика, о том что они с приятельницей посылали в Томск… ссыльному Эрдману! к Новому году посылку с апельсинами… они пришли заледеневшими.. Это было в 1934?, 35 году?). Последний раз просидели часа 4, мне нужно было уходить, а она не хотела отпускать… Светлый человек… И светлую память о ней сохранит множество людей. Только все равно очень жаль, что её, такой родной и близкой, уже нет среди нас…

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога