Петербургский театральный журнал
16+

25 сентября 2013

ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРА МАРКОВА

В Киеве, во сне, умер Саша Марков. Кугель когда-то писал, что есть некая странность в том, что Комиссаржевская умерла в Ташкенте от оспы. Но нет странности в том, что Александр Марков — в Киеве, у истоков российского православия, к которому он истово пришел пару десятилетий назад.

Молодые сейчас уже вряд ли знают его, а те, кто встречал на Моховой человека с длинной седой бородой, всегда шедшего под руку с женой Валентиной Белецкой (он помогал ей преподавать сценическую речь), — едва узнавали в бородаче прежнего Сашу. Когда-то необычайно легкого, светлоглазого, прозрачного и одновременно сосредоточенно-драматического. Марков был важным, известным, ярким актером своего поколения, настоящим сценическим интеллигентом, играл в Александринке главные роли (о его Сирано мы писали. Потом ушел с императорской сцены и организовал свой театр «Русские ночи», в котором (это начало 1990-х) вышел прекрасный спектакль «Моление о чаше» никому не известного тогда режиссера Гриши Козлова и сыгранный Сашей и Валей… Мы писали о нем не раз, а даже два раза, так важен был он тогда новому поколению театральных критиков, начинавших «ПТЖ». (http://ptj. spb. ru/archive/0/in-petersburg-0/omokrom-snege-polze-neuchastiya-iukradennoj-zhizni/ и http://ptj. spb. ru/archive/1/v-peterburge-1-3/17-37-49-85-fiziologiya-peterburga/) С ним, этим спектаклем, мы (имею в виду себя) ездили вместе в Германию, на фестиваль к Роберто Чулли. Тогда еще Марковых было трое, с ними ездил Вова…

Марковы поразительно существовали втроем. Казалось, что Саша ушел из всех театров, только для того, чтобы они были вместе: Валя, он и Вова. Вовка помогал и со светом, и с монтировками, наблюдать Марковых втроем было счастьем и завистью. Втроем они приходили к нам в редакцию (в первый раз принесли образок Серафима Саровского, который хранил редакцию во всех переездах из подвала в подвал, висит и сейчас). Пили чай, распространяли «Русскую мысль». Саша, Валя и Вова.

А потом пришла беда, и белой ночью начинавшейся Троицы студент Университета Владимир Марков странно утонул, беззвучно ушел под воду, и ничто не поколебало гладь озера под Приозерском, куда они с другом поехали на выходные. Можно сказать — «Его взял Господь», — и Саша и Валя истово уверовали в это, ушли от многолюдства, от театрального общения, нигде не играли, только преподавали. Да и одна непростая драматическая ситуация развела нас, прежних «параллельнокурсников» (Марков и Белецкая учились на курсе И. О. Горбачева). Только приветливо здоровались на Моховой…

Больше Александр Марков ничего не сыграл, но память о его актерском даре была настолько жива, настолько казалось, что талант, похороненный заживо, еще подаст голос, что в № 28 мы напечатали текст Арсения Сагальчика «Моя потеря». Этим текстом мы подавали сигнал: Саша, помним, любим, ждем.

И теперь — помним и любим. И в день ухода Александра Маркова (на студии Довженко он помогал ученику, монтировал какое-то кино — так доносится до нас последние часы от знающих обстоятельства его мгновенного ухода: сердечный приступ…) публикуем вновь тот давний текст с таким знаковым названием «Моя потеря», звучащим нынче по-особому.

P. S. Я думаю, в ближайшее время Валентине Белецкой понадобится помощь, в том числе материальная. Мы будем сообщать вам в блоге и на страничке ФБ.

МОЯ ПОТЕРЯ

К сожалению, есть талантливые артисты, которые иногда становятся невостребованными. Их или боятся или не видят. Проходит время, и на их месте возникает что-то коммерческое или пустое. Таких, увы, много: Александр Марков — один из них.

Впервые я увидел его еще студентом. У Саши был хороший курс. Это был курс Игоря Горбачева, на котором учились Андрей Толубеев, Машенька Кузнецова (сейчас она сыграла Крупскую у Сокурова). Мне не довелось с Марковым работать на курсе, но я его заметил. Запомнил, прежде всего, конечно, его уши… И глаз — удивительный, жутко внимательный глаз. Он, даже сидя где-то в углу, меня слушал и хотел услышать. После института он уехал в свой родной город Ростов-на-Дону. Надо сказать, что там, еще до ЛГИТМиКа, он прошел хорошую школу. В этом городе существовала театральная студия, из которой вышли многие талантливые люди, например Анатолий Васильев. Через какое-то время он снова приехал в Ленинград, и его взяли в Пушкинский театр. Он начал выходить в эпизодах, во вводах, и я понял, что он растает в этом огромном организме (труппа — сто двадцать человек), расплавится, как многие… Тогда я как раз начинал «Иванова» и долго мучился, кто же у меня будет Боркиным. И потом неожиданно, ночью, меня осенило: я вспомнил эти уши и глаза, и пришла идея, что именно Марков будет играть Боркина. Боркин — это деградировавший русский дворянин, интеллигент, который мучительно пытается ворваться, войти в новый мир, носится с идеями, которые никто не слушает. В финале он совершает поступок — я это заострил: он вызывает Львова на дуэль, готовый защитить спиной, шеей, ухом, глазом своего Иванова, своего Николашу. Я понимал, что трудно будет Маркова пробить на эту роль, потому что он молодой, а Чехова можно было играть, только имея «багаж» в трудовой книжке — много лет работы… Я позвонил ему в ночи: «Саша, вы читали пьесу „Иванов“?» Он ответил — нет. И я сказал: «Два месяца отпуска, вы читайте пьесу, а потом я вам скажу, какая роль». И уже в новом сезоне мы начали репетиции.

Он замечательно репетировал, и я ему благодарен по сегодняшний день. Дело в том, что в какой-то момент у меня вдруг началась депрессия, я чувствовал, что все разваливается, ничего не получается. Я стал бойкотировать репетиции, собирался даже ехать в Комарово отдыхать — почему-то мне захотелось, хотя я никогда не езжу. И вот была одна репетиция, которую Марков мне просто «подарил». Мы делали сцену Иванова и Боркина. Я не знал, что я с ней буду делать, как тронуть эту сцену… Я что-то начал ему выстраивать и увидел, как он все ловил, хватал на лету, тянулся за какие-то ниточки, не просто выполнял задачу, а услышав, почувствовав внутри какую-то свою маленькую болячку… Я словно проснулся, вернулся в нормальное рабочее состояние. Репетиции полетели, я ждал сцен с Боркиным, мне казалось, что мало для Боркина написано в пьесе!

Во время работы над «Ивановым» я задумал ставить «Таланты и поклонники» с Марковым — Мелузовым. Я пошел от него. Родился образ вокзала, перрона, с которого смотришь в темноту на удаляющийся красный огонек на последнем вагоне уходящего поезда… Спектакль шел десять лет, прошел 99 раз, и его сняли, чтобы не было сотни — тогда пришлось бы его как-то отметить. И вот вдруг этот Мелузов, ради которого я и затеял постановку, говорит мне, что он уходит, что просто не может существовать в этом театре. Я понимал причину — его эксплуатировали, вводили, а он личность, притом хрупкая личность с таким донным внутренним Я! Он умный, мыслящий, у него удивительный склад мышления — философский, аналитический. Он семиотик! Он экзистенциалист, он «копается» внутри, раскладывает, разрывает, потом по напряжению мускулов лица можно понять, что он что-то решил, что-то понял. Кроме того, у него очень подвижная психика. Саша Марков уникален. Вы послушайте, как он читает стихи! Ведь он почти не модулирует голосом. Но он открывает смысл, выходит на глубины, он так по мысли держит строку! Он делал что-то невероятное даже из плохой поэзии. Я ставил в театре Ленинского Комсомола «Такая длинная зима» по поэту-блокаднику Ю. Воронову. Он читал стихи. В них был такой вопрос: «Вы так бы смогли, если б вы умирали?..» У меня мурашки шли по телу, комок в горле стоял. Я на репетиции сказал ему: «Сашенька, полшажка вперед!» И это было, правда, полшажка! Но он шагал, и у него вдруг тремоло возникало внутри, у него ломался голос, и он задавал вопрос непосредственно каждому, вытягивая отклик у зрительного зала…

Я к нему очень нежно относился и пошел к Гене Опоркову и попросил забрать его из Пушкинского театра. Опорков был очень талантливый режиссер, сейчас таких в Петербурге нет, он его взял в Ленком и дал ему роль Медведенко в своей второй «Чайке» на малой сцене. Это был яркий замечательный спектакль, я полюбил их всех — и Зиганшину, и Попову, и Яковлева. И Марков был оттуда — он был из «Чайки», он был чеховский, он был опорковский.

После его ухода из Пушкинского театра я ввел другого исполнителя в «Таланты», а через некоторое время Марков пришел ко мне и сказал, что ему плохо там, в Ленкоме. И я пошел на страшное унижение, явился к руководству, сказал, что пришло время собирать камни, и вернул его в театр… Сделал я это, конечно, ради себя, я очень хотел, чтобы он снова играл Мелузова, мне его не хватало. Он был одинок в театре, несмотря на то, что мы с ним много общались, он стал ко мне часто приходить, мы гуляли, разговаривали. Я знал, что для него надо делать, в какую сторону его направлять, хотел делать с ним много историй, но все это не принималось. Мне, например, очень хотелось сделать с ним «Эрика XIV», это совсем другое качество (как ни странно, это «плагиат», повтор, самого себя, потому что когда-то я хотел с Солоницыным это ставить, а когда я привык к Маркову и он стал моим человечком, мне с ним было интересно это сделать). Я начал ставить «Светит да не греет». Я понимал, что ему там делать, в общем-то, нечего, но я ему дал роль. Я помню одну репетицию, когда его герой приходил объясняться в любви Реневой. В зале сидел мой 16-летний сын, и он до сих пор помнит выход Саши, настолько это было удивительно, неповторимо.

Он ей должен был сказать: «Анна Владимировна!» Я ему говорю: «Надо с ней на ты перейти, овладеть ею!» И он сказал: «Анна… Владимировна!» Повторить это невозможно. Как он рискнул, попробовал, «нырнул» в нее — «Анна» — и понял, что на лице ничего не откликнулось, тогда он добавил вдогонку «Владимировна»! Мечта любого режиссера — иметь в своей палитре такую краску, такого артиста. Он генетически талантливо соткан, наделен удивительными человеческими качествами. Одаренный человек, яркая индивидуальность.

Мне пришлось уйти из театра, я уехал в Москву, очень хотел и его затащить туда — он был бы гениальный Трощейкин (я ставил «Событие» Набокова), но ничего не вышло, нас развело, разметало. Со мной случилась беда, я заболел, потом у Саши случилась страшная беда, тяжелейшее горе — он потерял удивительно талантливого сына… И больше нам не пришлось встретиться в работе. Я завидую всем режиссерам, которые могли бы с ним работать. К нему нужен тонкий подход, надо открыть то, что в нем есть. А он переполнен, насыщен, он такой артист «на проколе» — знаете, яркий красивый воздушный шарик, который чуть проколешь, он мгновенно начинает менять свою форму! Такая подвижность, реактивность, отзывчивость на «проколы». Мне его не хватает. Когда я ставил «Бориса Годунова», думал о Маркове. Несмотря на то, что он молод, он был бы интересный Пимен — так мне хотелось… Марков — это моя потеря.

Май 2002 г.

Комментарии (7)

  1. Арсений Сагальчик

    Потеря не только для меня, не только моя потеря. Для всей нашей театральной культуры. Я против клонов и компаний. Таких, как он, больше не будет. А жаль. Светлая, светлая, светлая память.

  2. ЯНА ТУМИНА

    Александр Владимирович, оставался в профессии до последнего дыхания.Он умер за рабочим столом, монтируя фильм. Несколько мгновений. сокрушительно неожиданно, легко покинул этот мир. его “застали” за работой . он лучился от вдохновения – так было всегда.Саша.Преображал все и всех с кем работал. все кто общались и учились у него последние годы – озарены его личным влиянием и талантом. Он не останавливался. ПОМНЮ сохраню до конца своих дней.

  3. юлия

    Cветлая память….Царствие Небесное…помним, любим, скорбим…

  4. Геннадий

    Мы с Сашей в м е с т е были в той самой студии в Ростове-на-Дону,о которой вспоминает Арсений Сагальчик.Саша абсолютно Ч Е Х О В С К И Й человек.Он оттуда,из этого мира,он есть прямая совесть,он есть..особая одаренность,у них это в генах- у всей семьи,я знаю его сестру Галю, хрупкую телом и сильную внутри.Саша выглядел сильным и большим,а душой был хрупким и чутким,ранимым,настоящим другом..Потеря чего-то важного в каждом из тех ,кто его знал..Именно он мог сыграть Д О С Т О Е В С К О ГО…-вот такой актерский и человеческий диапазон,масштаб б ы л ..Сокрблю.

  5. Елена

    Необыкновенно талантливый и светлый человек!Жизнь его была тяжела,но уход (надеюсь)легким.Светлая память и царствие небесное.Мужества и сил Валентине Белецкой.

  6. admin

    ОТПЕВАНИЕ СОСТОИТСЯ 27 СЕНТЯБРЯ В 14.00 НА СЕРАФИМОВСКОМ КЛАДБИЩЕ

  7. Владислав Петровский

    Светлая память…
    Удивительный был Человек, Педагог, Актер. Как он много сделал для нас!
    Скорбим.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога