Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

2 ноября 2012

ОТКРЫТИЕ ЛОФТА «СКОРОХОД»

В здании, некогда принадлежавшем обувной фабрике «Скороход», на Московском, 107, недавно открылся новый лофт. Подобных площадок в Петербурге несколько — есть и «Этажи», и не так давно появившиеся «Ткачи». Однако «Скороход» — первый проект такого рода, ориентированный именно на перформативное искусство. Создатели лофта считают, что он может стать достойной альтернативой репертуарному театру. Кроме того, в «Скороходе» будут проходить лекции, кинопоказы и концерты.
Открыли площадку два спектакля: «Ангел» нидерландского режиссера Дуды Пайва и «Слепая сова» русского инженерного театра АХЕ.

НАС ДВОЕ

В Голландии режиссера, актера и танцовщика Дуду Пайва называют «повелителем куклы». Еще в 90-х он оставил балетную труппу в Бразилии и переехал в Нидерланды, где основал собственный кукольный театр. «Ангел» — его первый самостоятельный спектакль, который он играет уже около восьми лет.

Встреча негодяя и ангела — ситуация вполне притчевая. Правда, такого ангела, как у Пайвы, ни в одной притче не сыщешь: уж слишком неоднозначный, противоречивый, нетипичный образ.

Ангел неожиданно является бродяге, когда тот бредет по кладбищу среди усыпанных пожелтевшими листьями, заброшенных могил. Бесформенная масса — изваяние ангела с детского надгробия — оживает у нас на глазах. Не то сон, не то делирий внезапно настигает бездомного. Так завязывается странная история любви двух персонажей.

Оба образа, создаваемых Пайвой, гротескны. Только бродяга — самый обычный: с красным носом, взлохмаченной копной волос, одетый в грязный свитер с проплешинами и рваные джинсы, и, конечно, с дурными манерами в придачу. А вот маленький Грегор не очень-то похож на ангела: от пухлых розовощеких херувимчиков с рождественских открыток всегда веет жизнью, крепким здоровьем, а от этого — болезнью и даже патологией. Серый крупный рот, одутловатые щеки, глаза-маслины с потусторонним, неестественным блеском. Он очень живой, с яркой, почти человеческой мимикой, но из мертвой материи и потому вызывает неприязнь, отторжение. Грегор скорее напоминает оживший экспонат Кунсткамеры или плод алхимических экспериментов — гомункулуса. Крепко сбитый, толстомясый, грузный — такие же и крылья. У ангела не хватает одной руки, она, как и положено древним скульптурам, по локоть «ампутирована». Герой увечен не только внешне: выясняется, что гармонии нет и внутри. Именно это ощущение душевного разлада и роднит его с бродягой. Персонажи схожи в своей неприкаянности — оба сбились с пути и «не видят будущего». Внутренне они — одно целое, но внешне бродяга и ангел существуют автономно. Герои не только перемещаются по сцене будто бы независимо один от другого, но и ссорятся, перебивают друг друга, спорят, а иногда кажется даже, что и говорят одновременно. Понять, как Пайва добивается этого технически — невозможно, приходится просто согласиться с тем, что на сцене двое.

Дуда Пайва в спектакле «Ангел».
Фото — архив площадки «Скороход».

Пайва, бывший балетный танцовщик, настолько же виртуозно владеет своим телом, насколько и мастерством кукловода. В спектакле есть несколько «ударных» моментов, когда у зрителя в прямом смысле захватывает дух. Первый — когда актер, пытавшийся несколько минут назад подкупить публику дешевыми трюками, начинает исполнять свой пронзительный, эксцентричный, абсолютно совершенный по технике танец. Следующий —когда в руках Пайвы оживает кукла. Но для Пайвы Грегор — полноправный партнер, для зрителя — такое же действующее лицо, как и сам бродяга; называть ангела «куклой» просто не поворачивается язык.

Иногда ангел со строптивым, капризным характером, жаждущий утреннего поцелуя, человеческого тепла и любви, с остервенением пытается подчинить себе бродягу. Да, кукла начинает управлять кукловодом, но этот смысл кажется здесь побочным. На сцене оба героя, играемых Пайвой, равны, просто ведомый и ведущий время от времени меняются местами. Бродяга то тщетно пытается удушить своего навязчивого знакомца, то увлекает Грегора против его воли в зажигательный танец под латинские ритмы. В одной из сцен ангел решит на некоторое время расстаться с крыльями, чтобы побольше узнать о мирской жизни. Но, постигнув все прелести земного бытия вместе, еще долго не сможет прийти в себя после того, как бродяга запечатлеет их порочную связь на фотокамеру с бьющей по глазам вспышкой.

Ангел, что вполне свойственно любому ребенку, задает несметное количество вопросов о том, как устроен мир. Но Грегора, конечно, интересуют исключительно небеса. Сверху ли они или под землей? Можно ли туда попасть бесплатно или за деньги? Деревья — это небеса? Океан — это небеса? И кто там главный? Впрочем, невербальный язык в этом спектакле дает значительно больше, чем текст, начиненный множеством философских и религиозных аллюзий, отсылающий то к античным мифам, то к библейским сюжетам. Физическое, если так можно выразиться, «взаимодействие» героев, оказывается гораздо красноречивее; сама нить повествования теряется очень быстро. Какая у этой басни мораль? А морали нет никакой. В финале Ангел все-таки объявляет о своем возвращении на небеса, а бродяга прячет за щеку монетку, которую нужно отдать Харону, переплавляющему тела умерших через Стикс.

СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ СЕГОДНЯ

Об одном из этапов работы театра АХЕ над «Слепой совой» мы уже писали в блоге журнала. Но вышла обновленная версия спектакля, режиссером которой стал Максим Диденко. Теперь вместо загадочных восточных преданий о Слепой Сове в основу легла история, сочиненная художником, драматургом и одним из участников действа Максимом Исаевым: герой, о котором неизвестно ровным счетом ничего, встречается с некой особой, обладательницей труднозапоминаемого экзотического имени. Она поначалу преследует несчастного, а затем решает выброситься из окна, но герою все же удается спасти ее — в последнее мгновение он хватает даму за лодыжку и вытягивает назад через форточку, а после эта загадочная персона перестает выходить на связь и бесследно исчезает, предусмотрительно удалив все аккаунты в социальных сетях. Впрочем, то, что происходит на сцене, естественно, не иллюстрирует все вышеописанное.

Если в предыдущем спектакле с пометкой «work in progress» только ощущалось неминуемое приближение конца света, а Сова была лишь его мрачным предвестником, то в новой версии апокалипсис развертывается прямо на глазах у зрителя, если не свершился уже: Сова, она же Смерть, здесь — главное действующее лицо. Персонажи Павла Семченко и Максима Исаева превратились в «двойников».

Сцена из спектакля «Слепая сова».
Фото — В. Телегин.

Нарочито «театральный» бархатный занавес сменили белые холщовые шторы с окровавленным подолом. С помощью них моделируется пространство — можно отсечь половину сцены по диагонали, можно сомкнуть два полотнища так, чтобы образовался острый угол. Обычно в спектаклях АХЕ зрителю предоставляется возможность самому сочинить, сконструировать собственную историю, отыскать (или не отыскать, там где ее нет) метафору, считать лежащий на поверхности или скрытый, а быть может, и вовсе, свой собственный, персональный смысл. Здесь все смыслы сметаются кровавой занавеской, которую задергивают раньше, чем оканчивается эпизод — будь то танец, или очередной трюк с предметами. Каждая новая сцена опрокидывает смысл предыдущей, каждое последующее действие делает абсурдным предшествующее.

Все шутки, свойственные АХЕ, наличествуют, сохранена даже большая часть сцен из предыдущей версии. Все так же завораживают зрителя волшебные превращения Алисы Олейник, которая с легкостью меняет «маски» на протяжении всего действа, через танец воплощая на сцене самые различные образы — прекрасных и безобразных героинь, животных, стихии, смерть. Исаев и Семченко, следуя традициям АХЕ, продолжают свои эксперименты с предметами и их формой. К примеру, в одном из самых эффектных номеров герой пригвождает к книге настоящую рыбу — из такой картины можно вычитать сколько угодно смыслов. Главное, что изменилось — тональность. В этом спектакле она безумная, надрывная, поистине светопреставленческая.

Комментарии (1)

  1. Голда Лисовская

    Первая мысль после выхода на улицу – чертовски жалко пятьсот рублей за билет! А если учесть, что ходила я не одна, то и всю тысячу.
    В програмке – “эсхатологическая поэма”, целая страница псевдоисторического текста про некую слепую сову, живая музыка. Театр АХЕ. Все обещает быть очень глубокомысленным. Озираюсь по сторонам – и публика подобралась под стать, милые интеллигентные лица, умные глаза… Это вам не ДК Выборгский! Это театральные эстеты, они знали, куда шли.
    Через полчаса спектакля украдкой посмотрела на часы. Как странно, прошло всего полчаса! А казалось, что все два с половиной! Как невыносимо долго тянется время…
    Впрочем, это неудивительно – действие как таковое отсутствует. Внятно рассказанная история тоже. Да хоть бы и невнятная, хоть какая… Зрителю (т.е. мне) предлагают следить за набором немых сцен, разыгранных Алисой Олейник и Павлом Семченко с использованием разных предметов. Ниточки, гвоздики, бутылочки, газетки – все идет в дело. Все можно как-то использовать, намотать, приколотить, разлить, размазать… Облиться водой и изваляться в луже. Набить актрисе полный рот конфет – пусть потом выплюнет на актера…
    Зачем? Да так, знаете-ли… Современное искусство, авангардизм, неужто непонятно…
    Сценки перебиваются небольшими сольными выступлениями Максима Исаева. Он обозначен как автор текста. Путанная речь, оговорки, проблемы с дикцией. Ощущение, что текст был написан минут за пять до начала и плохо выучен. И главное – как связан этот текст с происходящем на сцене? Да неважно, это все необязательно, смотрим дальше.
    А в этом спектакле все необязательно. Можно переставить куски местами? Можно. Можно дудеть в ведро с водой не трамбоном, а, например, валторной? Можно. А если вообще не дудеть? Тоже можно. Все равно образ не рождается. Случайный набор предметов, случайные действия. Хаос. Что измениться, если вместо рыбы прибить гвоздями к книге чучело енота? Ничего не изменится. И рыба, как символ раннего христианства, не сработает…
    Зато сработает другое. Любые странные действия Павла Семченко и его статичное, бесстрастное лицо сработают, и даже придадут некую осмысленность происходящему.
    Незаурядная внешность Алисы Олейник и ее природная пластика вносят в спектакль разнообразие. Женщина-ребенок, женщина без возраста, женщина без пола, да еще и танцующая, всегда украсит компанию взрослых бородатых мужчин. Были у Алисы Олейник и попытки как-то разобраться с персонажами – “смерть”, “старушка”, “красотка”, еще что-то непонятное…и еще… и еще. Но она танцовщица, а не актриса, поэтому намеки на персонажи так и остались намеками. Этакими пластическими набросками. В такой ситуации может помочь режиссер, но с непрофессиональными актерами нужно уметь работать особым образом. Это очень сложно. Максим Диденко такого умения не проявил. Как впрочем и многих других умений тоже.
    Но зато проявилось другое: что-бы не происходило, отдергиваем занавесочку, меняем свет, и! Вот вам новый кусок! И думайте о чем хотите! Рождайте сами свои ассоциации! О чем угодно с чем угодно! Шутка ли – “эсхатологическая поэма”!
    Такова конструкция спектакля.
    Ну, это как раз понятно, театр-то “инженерный”!
    Непонятно другое, смысл происходящего в каждой сцене по отдельности и всех вместе.
    А так же:
    Смысл нахождения актера на сцене. Смысл рождения жеста. Смысл появления на сцене предмета. Смысл световой перемены. Смысл музыкального акцента. Смысл сказанного со сцены слова. Можно продолжить дальше, но незачем, ибо авторы спектакля и не собирались работать в этом направлении.
    Или не умели.
    Дилетантизм.
    Многолетний дилетантизм. Почти узаконенный поездками на разные фестивали, получением всевозможных премий и грантов, но все равно дилетантизм. Невладение профессией.
    Ведь Павел Семченко и Максим Исаев тоже не актеры, а художники, увлекшиеся когда-то театром. Поэтому в моменты, важные для спектакля, требующие хоть какого-то эмоционального напряжения, хоть какой-то минимальной задачи, типа “я в предлагаемых обстоятельствах”, сразу проявляется отсутствие профессионального актерского образования. Видны и зажимы, и фальшь, и еще много чего. Словом – “вылезает драмкружок”.
    Но таких мест мало. Опыт! Много лет занимаясь этаким “театральным шарлатанством” создатели и участники театра АХЕ научились ловко дурачить эстетствующих театралов.
    ” Вы – интелектуал? Специально для вас!
    Хотите элитарного искусства? Получите! Элитарнее не бывает!
    Чего-то не поняли? Фу-у-у, как стыдно! Идите домой Петросяна смотреть!”
    Справедливости ради отмечу, что профессионалы в спектакли участвовали. Это музыканты.
    Блестящие музыканты! Владимир Волков с компанией создавали звуковое дыхание спектакля, тонко чувствуя постоянно рвущуюся театральную материю, скрепляли ее своей музыкой. Подхватывали рыхлое, вялое действо и придавали ему ритмическую форму. Виртуозно владеющие инструментами абсолютные профессионалы. Браво!
    Но таков удел музыканта! Хочешь владеть инструментом – будь любезен играть гаммы и учить сольфеджио! Без этого нельзя. Не овладев основами, играть не сможешь.
    То ли дело в театре! К чему учиться, можно играть и так! Будем создавать новые формы, не овладев старыми! И вообще.. профессией не овладев. А к чему?! У нас свой путь! Шифруем пустоты, прикрываем бессмыслицу многозначительностью. Чем непонятней, тем лучше! Выглядит высокодуховно! Не для всех, только для избранных, для интеллектуалов! Одним словом – “выдаем тюлечку за судачка”
    И создана “Слепая Сова” при поддержке Комитета по культуре СПб. То есть дилетантизм и профанация театра за народные, а значит и мои, деньги.
    Смотрю по сторонам за зрителями. Лица все такие же милые и интеллигентные. Смотрят внимательно. Украдкой зевают, но не уходят. Все свои. Сидят, думают.
    И критики сидят. Вроде бы тоже думают.
    Если малыш разбросает игрушки и размажет содержимое горшка по полу, страшно культурные родители также могут усмотреть в этом театральное действо. Но так ли это? Вряд ли кто-либо согласится.
    Почему же нелепый спектакль (или перформанс, кому как нравится) под названием “Слепая сова”, представленный деятелями театра АХЕ, стал следствием потока глубокомысленных заявлений автора статьи Анастасии Трушиной?
    Какое произведение уважаемый театровед иллюстрирует своими текстами?
    Сказку “Голый Король”! Это, пожалуй, единственная точная ассоциация, родившаяся после просмотра “Совы”…
    Жаль только, что никто не крикнул, что король голый!
    Жаль…

    P.S.
    Если пятьсот рублей уже не вернуть, тогда позволю себе дать совет автору статьи Анастасии Трушиной: сходите на спектакль, поставленный и сыгранный профессионалами, напишите хорошую, профессиональную рецензию! Вот будет радость читателям! А заодно и небольшой вклад в развитие искусства!

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога