Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

15 октября 2015

ОСЕНЬ ПАТРИАРХА

«Эймунтас Някрошюс: раздвигая горизонты».
Режиссер Аудронис Люга.

Спектакли Эймунтаса Някрошюса, ставшие некой константой фестиваля «Балтийский дом», неизменно вызывают у зрителей сначала интерес и даже некоторое оживление. Но после просмотра — скорбный шепот фестивальной публики: «Что-то не то стало с мастером… Как-то все не очень…» И еще тише публики возмущаются и вздыхают критики. Большею частью — кулуарно. Писать плохо об авторе легендарных шекспировских и чеховских постановок неприлично.

Но даже сегодняшние работы Э. Някрошюса — это всегда спектакли-метафоры, в которых мало конкретного, но бездны — интуитивно-чувственного, абстрактного.

Фильм Аудрониса Люга «Эймунтас Някрошюс: раздвигая горизонты» тоже получился высказыванием нелинейным, лишенным очевидной однозначности. Собственно, уже само название переведено не совсем верно, как признался его автор, представляя ленту. Точнее было бы сказать «…отодвигая горизонт», а еще лучше — «отдаляя», имея в виду горизонт смерти: черту, за которой бытие переходит в небытие.

Однозначно в фильме лишь то, что человек, проработавший с мастером более двадцати лет, хочет запечатлеть его для потомков. Запомнить, как и что говорит. Увидеть и понять, как работает. За это — отдельная благодарность. Нижайший поклон.

Композиционно картина проста: сначала — фрагмент монолога режиссера, затем — отрывок репетиции (репетируют недавно представленный на фестивале спектакль «Борис Годунов»). Кадры сменяют друг друга: вот Някрошюс в теории, а вот — на практике; вот он творит, а вот — живет. Творит тяжело, живет — с осознанием смерти.

Иногда — то ли в режиме фотовспышки, то ли в форме воспоминания — даются вкрапления старых спектаклей: «Три сестры», «Маленькие трагедии», «Отелло», «Гамлет»… И в крохотных этих эпизодах — пульсирующая, блуждающая, льющаяся через край энергия. Островки жизни, оставшиеся тоже где-то далеко — за горизонтом. А здесь, в поле зрения, теперь только вера, чувство долга и ремесло.

Там, где Някрошюс говорит, он сидит среди мраморных изваяний, во дворе Олимпико — театра, спроектированного архитектором Андреа Палладио на исходе Возрождения. Среди итальянских скульптур XV–XVI веков — сильных, мощных — литовский титан смотрится органично: та же стать. Перед нами патриарх — не иначе. Однако патриарх не вещающий, не учащий жить, ни в коем случае не занимающийся морализаторством, а, скорее, пытающийся облечь накопленный — жизненный и творческий — опыт в слова. Озвученные фразы сродни тезисам, своеобразный персональный, никого ни к чему не обязывающий, личный кодекс режиссера:

«Предпочтительнее иметь позицию, собственное мнение, чем не иметь ничего. У меня всегда была вера в Бога, душу и тело». «Надо жить с поднятой головой. И как можно честнее. Это — трудно». «Сколько можешь — моргай, сколько можешь — дыши». «Голова человека над облаками, а ноги на траве». «С годами кругозор расширяется, а горизонт приближается: очевиднее становится финал». «Остается тупость — мудрость уходит». «Наступает мелководье в мыслях».

Среди сказанного Э. Някрошюсом есть и такое: «когда еще только начинаешь спектакль, так хочется работать. Но приходишь на первую репетицию, вторую… и все опадает. Нет фантазии. Спасают долг и труд. Отмычки готовы. Инструментарий — вот он. Все верно, правильно, точно. Только без полета. Ноги прочно стоят на траве, но вот обращен ли взгляд к небесам — вопрос».

Аудронис Люга снял пронзительное кино. Его Някрошюс — титанически велик. И в то же время — подчеркнуто человечен. Значит, как и толстовский Каин, — смертен. И наплывающий этот горизонт, который не в силах отодвинуть работа, явлен решительно во всем: в словах мастера, в его позе (неизменно статичном положении), в пустых, бездонных темных глазах. Фрагмент репетиции «Годунова»: разговор Дмитрия Самозванца и Марины Мнишек. Перед нами режиссер, понимающий: сцена нуждается в решении. Режиссер страдающий, мучающийся, ищущий. И, вместе с тем, осознающий: изобретаемые здесь и сейчас формы — при всей их живости — очевидно не те.

Эймунтас Някрошюс предлагает очередной (далеко не первый) вариант — подчеркнуто телесный, далекий от его прежней эстетики. Предлагает, понимая: не верно. Зато есть, что играть: появляются событие, поступок. Внешне задача выполнена. Остроумно. Точно. Не подкопаешься. Но — выполнена грубо, даже вульгарно, в чем тут же сам и признается. Задумывается. Закуривает. Молчит. Пауза. Перерыв.

В финале уже нет Олимпико. Вместо театра — венецианское кладбище Сан-Микеле, которое, впрочем, как и знаменитый дворец искусств, остается далеко позади, за горизонтом. А впереди — столь любимая Някрошюсом неизвестность. Часы раздумий и долгие периоды репетиций, бесконечные попытки возродить, вновь обрести некогда утраченное.

В именном указателе:

• 

Комментарии (6)

  1. Ася Волошина

    У меня впечатления совсем иной температуры. Поэтому скажу. Мне кажется, что это вальяжное «Как-то всё не очень…» в отношении художника масштаба Някрошюса – и злая, и неправильная вещь. В ней есть что-то потребительское (для критика недопустимое): мол, мэтр опять не удивил. Но как же так?
    Но как же так? Если ему было дано тридцать лет назад обогнать театр на тридцать лет («+» «-»), это не значит ведь, что он обязан быть на тридцать лет впереди современности всю жизнь. Естественно, что театральный язык (в том числе, им обогащенный) догнал. И сегодня, да и вчера, Някошюс не переворачивает так, как когда-то. Но можно ли упрекать человека (sic!) за то, что он не делает нечеловеческих открытий в каждой своей работе? Как будто, совершив это однажды, он теперь приговорён. Но это ведь не так (в конце концов, революции – дело молодых). И вот мы уже не разбираем серьёзно его спектакли (тогда как они, по-прежнему, более чем многое, достойны разбора), а сетуем в кулуарах, что нас не перевернуло.

    А он просто остаётся верным себе. И верным тому, что когда-то ему открылось. И в фильме эта верность так хорошо видна! И в фильме он говорит (помимо приведённых цитат, и это важно): кроме долга есть ещё что-то. «И если бы этого не было, я бы уже давно поник» (кажется, именно это слово). «И это что-то – самое важное». И это про жизнь и про то, что живое.

    Пустые глаза? Яна, ну, как же? Ну, разве так? Адски усталые – это да.

    Не знаю… Я увидела на экране человека, не унижающегося перед богом. Если свести к формуле. Верящего, верного долгу, воспринимающего веру, как долг, но не унижающегося. Мне – атеисту, цинику, – оказывается дико важно и дико хорошо смотреть на такого человека.

  2. Алексей Пасуев

    Да уж!

  3. Юлия

    Абсолютно согласна с Асей. Сегодняшние спектакли Някрошюса – продолжение и развитие пути художника,а никак не утрата былого величия и, тем более,не попытки к нему вернуться. Легкое дыхание,которым наполнены его работы последних дней,многих обескураживает,”не переворачивает”..”.как же так!!!!”а вот так.высказывание Алексей Пасуев про Владаса Багдонаса:” а нам все нужен Отелло,кружащий в танце Дездемону”, можно применить и в этом случае. Някрошюс ищет новый язык. Режиссер не может не развиваться,не переходить на иные уровни.в этом случае он просто перестает им быть.Някрошюс постоянно движется к своим горизонтам,а еще правильней сказать-все увеличивает расстояние между видимыми линиями,переходя в тонкие сферы. А вообще…читая про мастера много “разного” и очень мало “нужного” мне всегда было его жалко до слез:” сумрачный литовский гений”,”влияние детства на литовском хуторе на творчество”, “монументальность сценического высказывания”…,…. Работа любого режиссера-малого или “колосса”-адова. но про “пустые глаза”- это слишком даже для меня…

  4. Елена Стро

    Асе – благодарна как никогда/

  5. Елена Самукова

    Полностью согласна с Асей и Юлией. Для меня самое главное в Някрошюсе – свобода духа и магия творчества. Посредством его спектаклей соприкасаешься с его личностью, заряжаешься от него чем-то очень важным, выходишь на другой уровень восприятия реальности, в более свободное и открытое пространство. Его последние спектакли наполнены тонкими энергиями, которые окрыляют. В «Божественной комедии» и ад становится светлее, когда в нем появляется Беатриче. После этого спектакля домой летела как на крыльях, а «Голодарь» вызвал чувство полета в безграничность искусства, приземляться не хотелось. «Книга Иова» – откровение более высокого уровня, чем христианская догматика, в которой предписано быть рабом, становление личности через преодоление. «Борис Годунов» вызывает не эмоциональное потрясение, а другую рефлексию, более сложную. Выразить суть бытия в театральной форме невероятно трудно. Эта способность Някрошюса поражает и восхищает.
    Театральные критики часто вызывают недоумение и иронию фрагментарностью и ограниченностью своего восприятия. Домашние птицы летать не могут. Но причем здесь Някрошюс?

  6. ольга

    Согласна с оппонентами автору текста. На самом деле фильм был равен отдельному спектаклю. И равнозначно велик. Странно, что это можно не заметить..

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога