Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

16 июля 2014

НАТАЛИЯ ФИССОН:
«НАС ИНТЕРЕСУЮТ ЧУВСТВА, ДВИГАЮЩИЕ МИРОМ»

Майский бенефис Наталии Фиссон в Учебном театре на Моховой, приуроченный к юбилею актрисы, стал одним из самых ярких событий завершившегося сезона. Ярких — во всех смыслах, в том числе и самом буквальном. Зрители были предупреждены о дресс-коде: в костюме должно было быть хоть немного цвета, связанного с юбиляршей. Оранжевого. Увы, у меня в гардеробе не нашлось ни одной оранжевой детали, отчего я чувствовал себя серой мышью, тайком пробравшейся на торжество. Компенсацией за несоблюдение правил пусть будет под занавес сезона это интервью, в котором, помимо всего прочего, Наталия Фиссон говорит о своем «рыжем происхождении». Пусть и это неласковое лето будет посвящением всему оранжевому.

— Наталия Владимировна, свой день рождения вы приурочили к 110-летию Сальвадора Дали, с которым родились в один день. Это совпадение имеет для вас глубинную связь?

— Конечно. Мы родились не то что в один день, но даже оба вечером. А я считаю, что случайностей не бывает. Мне близко то, что у Дали словно не существовало границы между жизнью и творчеством, близко его жизнетворчество. «Комик-трест» еще не делал спектаклей по Дали, но как знать — все впереди.

— На вашем майском бенефисе был едва ли не весь питерский андеграунд 90-х. Чем вы, люди театра, чье становление пришлось на «лихие 90-е», отличаетесь от других поколений?

— Нас объединяет авантюризм, свойственный тому «лихолетию», и, конечно, цеховое единство. Все, участвовавшие в бенефисе, от Анвара Либабова до Андрея Могучего, делали это бесплатно. И они ведь не просто прочли поздравление, а готовы были что-то сочинять, импровизировать. Игорь Скляр так проникся духом капустника, что стал увлеченно режиссировать свой номер, придумал, что выйдет в костюме Деда Мороза, держа российский флаг.

Я бы назвала нас счастливчиками. 1991 год, с которого отсчитывает свою историю «Комик-трест», был очень благоприятным для театра. Тогда был взрыв — новые направления, новые жанры. «Совковая» система уходила в прошлое, открывая невероятные просторы. Коллектив мог бесплатно обосноваться в центре города, в здании какого-нибудь бывшего суда, как это сделал «Комик-трест». Такой халявы никогда потом не было.

Фото — Ю. Кудряшова.

Нынешняя молодежь начинает в куда более тяжелых условиях, когда приходится платить не то что за аренду, а просто за каждое движение. Расклад сегодня очень жесткий.

— «Комик-трест» — один из немногих коллективов, не просто выживший после 90-х, но и сохранивший творческую цельность. Что вам помогало?

— Никто не знает, сколь долго это продлится. Году в 1996-м мы могли съездить на гастроли на Запад и привезти 1000 марок, на которые театр жировал не один месяц. В «Комик-тресте» были самые высокие зарплаты. А сейчас привозимые гонорары не слишком способствуют выживанию нашего театра. Система, в которой мы когда-то легко существовали, сегодня не работает. И мы с интересом смотрим на молодых, стараемся чему-то научиться.

У нынешних молодых тоже есть авантюрный дух 90-х, и даже больше, чем его было у нас. Если они хотят заниматься искусством, они берут и делают. Я восхищаюсь этим. Вот сейчас снят фильм «За кефиром». Это авторский, философский, фантасмагорический фильм — о женщине, которая ждет мужа, давно ушедшего на войну. И вот уже отмечается 100-летие Победы, а она все верит, что муж придет, ведь он сказал, что ушел за кефиром. Все актеры, включая Зинаиду Шарко (она играет эту женщину), Игоря Скляра, меня, снимались бесплатно. Автор сценария Михаил Грушевский очень попросил помочь молодому режиссеру Стасу Федосову.

— Как же вы, клоунесса, «монтируетесь» с той же Шарко, актрисой психологической школы?

— В какой-то степени мы актрисы одной школы. Она еще при жизни Товстоногова была одним из корифеев его труппы, а я училась у него, на его последнем курсе. И на съемках я не делала ничего такого, что заставило бы Зинаиду Максимовну широко раскрыть глаза, не понимая, что я вытворяю. Она поражала меня блистательной подготовленностью. Это у меня три фразы, а у нее — километры текста (к сожалению, в фильм вошло далеко не все). И Шарко всегда знала роль наизусть. Вот это школа!

— Последний курс Товстоногова был режиссерским. Разве у вас диплом режиссера?

— Нет, актрисы. Это долгая история. Сперва я поступила в институт на Моховой на эстрадное отделение. То, что меня перевели с эстрады на режиссуру к Товстоногову, было исключением из правил. Георгий Александрович, как можно догадаться, был к тому времени очень болен и не часто приходил на курс. Но эти встречи я запомнила на всю жизнь.

На первых порах студентов-режиссеров не подпускают к актерам, и они сами играют в отрывках друг у друга. Нас на курсе было только две девчонки, и мне приходилось играть чуть не каждый день. И что играть?! Горького — «Мать» или «Дети солнца», Чехова, Островского. Сейчас, конечно, сложно представить, что в моей жизни такое было.

Когда Вадиму Фиссону, моему однокурснику и в то время супругу, ампутировали уже вторую ногу, мне пришлось уйти из института. Было не до того. Но потом ведь надо было все-таки получить диплом… В общем, я поучилась на четырех разных курсах, так что в театральном институте на Моховой у меня больше всего сокурсников. Официально я выпускница актерского класса Ефима Падве. А потом я еще училась в аспирантуре, работала над темой «Походка как способ работы над персонажем». Но когда открылся «Комик-трест», какая уж тут диссертация!

И все-таки нельзя сказать, что педагогика прошла мимо меня. Я преподаю, причем запросы идут не столько с театральной стороны, сколько от нетеатральных людей. Предлагают провести бизнес-тренинги, тренинги для женщин. А еще я преподавала до того, как поступила в институт, и во время учебы тоже, хотя учиться и параллельно зарабатывать деньги в те годы незь-зя было!

— Уже как у профессиональной актрисы у вас возникала тоска по «большой классической пьесе»?

— Мне никогда не было жаль, что я не сыграла в «Чайке» или «Вишневом саде». Пожалуй, я с детства ощущала, что не тяготею к слову, и в дальнейшем это ощущение переросло в осознание. И в институте мне больше нравилось участвовать в отрывках, где есть «зоны молчания», и в кино самыми выигрышными мне кажутся эпизоды, где нужно играть без слов.

Бенефис Н. Фиссон в Учебном театре.
Фото — А. Беленький.

Нет, тот жанр, в котором работает «Комик-трест», мне настолько близок, что никогда у меня не было тоски по большой драматургии. Истории, которые мы рассказываем, словно растут из нас, «из позвоночника». Процесс рождения спектакля настолько захватывает, что мы даже не понимаем и не помним, кто что придумал, настолько это захватывает. Кто-то сделал какое-то движение, кто-то ляпнул что-то смешное, а кто-то в это время включил грустную музыку. А потом на спектакле весь зал плачет или смеется над этим, потому что каждый прочитывает в этом нечто близкое себе.

— А как воспринимают ваши истории иностранные зрители? Они все понимают?

— Восприятие заграничной публики — отдельная и большая тема. Нам не приходится приспосабливаться под ту или иную среду, как-то корректировать спектакль на гастролях, потому что в «Комик-тресте» со сцены не говорят о сиюминутных вещах. Мы стремимся говорить о глубоких смыслах. Об одиночестве, о борьбе за власть, о зависти, о влюбленности. Нас интересуют великие чувства, двигающие миром. А это то, что понятно всем, что выходит за границы вербальные или ментальные. И в узловые моменты спектаклей в разных странах зрители сопереживают нам, артистам, в общем, одинаково.

Другое дело, что наши спектакли в каждой стране обрастают своими ассоциациями и смыслами. Вот выходит в «Белой истории» Инфанта к микрофону — и итальянцы думают: «Ну это же наш Берлускони!» А когда мы ездили с «Белой историей» на Эдинбургский фестиваль, почему-то на наш спектакль не откликнулось ни одно издание. А нам же важно, чтобы пресса была. Когда же мы поинтересовались, почему так, нам ответили: «Да вы что?! Вы же показываете со сцены ТАКОЕ… о чем вся Англия молчит». Мы в недоумении: «Мы же про себя сочиняли». — «Как про себя, если вы нам показываете отношения королевы-матери и принцессы Дианы? А потом, у нас никто не говорит, что королева начинает утро с джин-тоника, а вы это прямо со сцены показываете».

А как мы переживали, когда везли в Гамбург «Спам для фюрера»! Это ведь, если можно так выразиться, самый менталитетный спектакль. И он прошел удивительно. В финале есть такая сцена, где два ветерана — русский и немец, придя на 9 мая, остаются один на один и волей-неволей начинают общаться. И в итоге прощают друг друга. Так вот, зал реагировал очень бурно, молодежь кричала «браво!», сидевшие в первых рядах дети войны плакали. Одна пожилая фрау подошла к нам и сказала, что очень жалеет, что не привела с собой на спектакль правнуков.

Эти гастроли проходили в рамках проекта дружбы Гамбурга и Петербурга. Потрясением стала для меня выставка в фойе театра, созданная также в рамках этого проекта. На выставке были русские и немецкие плакаты Второй мировой, а еще — записанные воспоминания детей о том, как они воспринимали эти плакаты. Мне запомнился рассказ пожилой петербурженки, в детстве жившей в блокадном Ленинграде. Когда ей было пять лет, она радовалась бомбежке, потому что тогда мама не вела ее, как обычно, в детский сад мимо страшного плаката с немцем. Она ведь не понимала всей опасности, просто сидела с мамой в бомбоубежище и радовалась, что сегодня не увидит этот плакат… Мне было очень жаль, что эту выставку нельзя привезти с собой.

— Давайте вернемся к вашей биографии. Жизнь кидала вас из стороны в сторону. До института вы работали в театре «Лицедеи», потом — встреча с адептами психологического театра, затем вновь клоунада. В этом есть своя логика?

— В жизни нет случайностей. С чем мне на самом деле повезло — так это с учителями. Это лучшие профессионалы, каждый в своей области. Если на моем пути возникала клоунада, то наставником моим был Вячеслав Полунин, если жонгляж — то мировая звезда Францис Брюн. Ритму я училась у Игоря Голубева, заложившего целое направление — энергетика ритма. А партнеры! Антон Адасинский, Анвар Либабов, Леня Лейкин…

И конечно, я благодарна моему бывшему мужу Вадиму Фиссону, который сделал меня как актрису, создал театр, где я смогла раскрыться. Очень сомневаюсь, что я выжила бы в стенах академического театра. Меня однажды пригласили прийти показаться в БДТ, но я не пошла. Почувствовала, что мне не судьба там быть. Это, как вы понимаете, относится к весьма далеким временам, когда БДТ не был настроен столь авангардно, как сейчас.

Бенефис Н. Фиссон в Учебном театре.
Фото — А. Беленький.

— А когда окончательно оформился ваш образ — взрывной рыжей оптимистки?

— Не могу сказать, что я последовательно работала над имиджем, лепила саму себя. Это результат случайностей. Репетируя роль в спектакле «Чушь во фраке», я перестала быть блондинкой, перекрасившись в коньячный цвет. Потом мы работали над «Белой историей», и нужно было придумать цвет для моей героини Инфанты. Поскольку там говорится о королевской власти, важен был цвет, с одной стороны, безобидный, а с другой — чтобы к финалу он мог символизировать расправу, казнь, революцию. Мы выбрали рыжий. Это цвет клоунский, королевский, и тогда еще не запятнанный политическими ассоциациями.

Моя подруга привела к нам на спектакль людей, занимающихся политическим пиаром. Им очень понравилось, они пересматривали «Белую историю», что-то помечали в блокнотах. И случилась первая «оранжевая революция».

Работа на телевидении сформировала имидж окончательно. Приглашая меня вести передачу на телеканале СТО, мне почему-то радостно так сказали: «Наташа, оранжевый цвет — это прекрасно, это наш цвет!» И еще я думаю, что свою роль в закреплении этого образа сыграл наш серый пасмурный город, в котором так ощутима нехватка яркого.

— В самом начале разговора вы сказали о жизнетворчестве. И все же… есть ли граница между этим образом и вами? Насколько она сильна?

— Бывало, что моих героинь воспринимали неотрывно от меня, как в случае с фильмом «Странные мужчины Семеновой Екатерины». Один известный продюсер утверждает, что решил изменить свою жизнь и переехал в начале 90-х в Питер, посмотрев это кино. Понял, что должен жить в городе, где есть такие девушки.

Но чаще всего я далека от своих персонажей. Имидж — это ведь маска, от которой иногда хочешь отдохнуть. Не скажу, что у меня разительный контраст: на людях, дескать, я такая яркая-веселая, а дома — депрессивная, впадаю в печаль и хандру. Нет, я позитивно отношусь к миру, но оптимист я в меру. Подлинный оптимизм — у Вадика Фиссона, и еще мои партнеры по театру очень помогают быть открытой жизни.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога