Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

28 октября 2016

МИР, КОТОРЫЙ РУХНУЛ

«Венчание». В. Гомбрович.
Театр им. Ленсовета.
Режиссер Бениамин Коц, художник Ольга Никанорова.

Это дебют совсем молодого режиссера из Польши, выпускника мастерской Ю. М. Красовского, и первая постановка «Венчания» в России. Событие налицо.

В Петербурге в 2005 году был показан спектакль по этой пьесе, который Эльмо Нюганен поставил в Торуни с Владасом Багдонасом. Еще существенные пьесы и инсценировки Гомбровича, которые можно было увидеть на петербургских фестивалях и гастролях также лет десять назад: «Космос» Ежи Яроцкого (который утверждал, кстати, что польский театр «подшит Гомбровичем»), «Гуляй-рожа» (по «Фердидурке») Вальдемара Сьмигасевича и «Оперетка» Ежи Гжегожевского.

Дух занимался, в самом деле, настолько эти театральные впечатления были «из ряда вон». Очень мало соотносясь с нашим, отечественным, театральным опытом, они вместе с тем царапали сознание, воплощали еще не сформулированные отечественной сценой реальные коллизии современного существования. То был цвет польской режиссуры, польских театральных авторов; порождение национальной почвы, острой исторической, культурной рефлексии.

Опоздал ли наш театр к Виткевичу, Ружевичу, Гомбровичу? И да, и нет: так же, как и вся Атлантида, казалось бы, замолчанной культуры нашего собственного ХХ века начинает возвышать и еще возвысит свой голос, сдувая «пудру» с искалеченных мозгов, называя вещи своими именами. Ныне мир един, что бы мы ни думали на сей счет. Характерная польская нота в нашей театральной жизни не исчерпывается привезенными спектаклями. Вместе с гастрольными впечатлениями и нечастыми обращениями российских режиссеров наша сцена постоянно встречается с польской драматургией и режиссурой «из первых рук», лицом к лицу.

Сцена из спектакля.
Фото — Ю. Смелкина.

По-моему, ценно в ленсоветовском «Венчании», идущем на Малой сцене театра, то, что это именно режиссерский дебют, но не самонадеянный блиц. Несколько лет своего обучения Бениамин Коц провел в России. Мы смотрим на этой сцене «Венчание» новоиспеченного, молодого постановщика, но хочется верить, что он сознательно осваивает здесь «культурный слой» — и польский, и собственно ленсоветовский, и петербургский, который чудесным образом здесь просвечивает. Его отсветы, блики важны, делают обращение театра к Гомбровичу неслучайным, основательным.

В заставке за длинным столом сидят все вместе персонажи «Венчания» — и в памяти всплывает соответствующая мизансцена из «Вора» Веслава Мысливского, давнего недооцененного спектакля Бутусова на ленсоветовской сцене.

Морок войны, фатально меняющий лицо мира и мир людей, человек на ветрах истории. Конечно же, для этой постановки, так же как и для самой пьесы, существен Мрожек, а именно «Пешком» в постановке Анджея Бубеня, с не менее печальной судьбой: попав при рождении в пространственно-временную «яму» ДК у Нарвских ворот, прекрасный спектакль с сильным актерским ансамблем не был восстановлен на сцене БДТ. Кстати: Бубень, который был педагогом Коца в мастерской Красовского, ставил и Гомбровича (о его «Оперетте» В будапештском Национальном театре см. ПТЖ № 78). Сейчас он ставит Ружевича в «Современнике» — и трудно объяснить, почему не ставит Гомбровича у нас.

Т. Сонина и С. Никифорова в сцене из спектакля.
Фото — Ю. Смелкина.

И есть еще одна важная корреспонденция с не столь давним нашим театральным сюжетом: «Венчание» связано с «Liebe. Schiller» Юрия Бутусова по «Разбойникам» на той же Малой ленсоветовской сцене, с московскими молодыми актрисами. В постановке Бениамина Коца две из четырех мужских ролей исполняют также актрисы. Высокая планка шиллеровского ансамбля напоминает о себе в «Венчании». С гендерной буквальностью уходит реалистичность. Достигается эффект нового, неожиданного звучания образов и, как постепенно проявится, «гамлетовской» вибрации в этих партиях.

София Никифорова играет Хенрика — главную роль и, в сущности, автора всех остальных ролей в спектакле, ведь «Венчание» Гомбровича — сущая монодрама. Хенрик воюет где-то «на севере Франции», о чем ему поначалу напоминает друг Владо. Но он-то уже не воюет, его фантазийные видения принадлежат человеку, перешедшему грань реальности. Он видит иное: дом родной в запустении, с умершими родителями, с пропащей девкой-служанкой Маней вместо Марии-невесты. «Небо, земля заколебалися», — как поет Юродивый у Мусоргского. Фантазия и игра, на которых настаивает драматург, должны представить театральный эквивалент апокалипсиса. Для всех эволюций смятенного сознания Хенрика Малая сцена предоставляет нехитрый и, скажем прямо, не очень свежий арсенал: широкий, во все зеркало сцены, кусок парашютного шелка. Тяжесть, таким образом, падает полностью на молодых артистов — и они берут этот вес. Вместо когдатошнего конкретного «тяжкого греха Борисова» здесь — метафизическая «драма современного человека, мир которого рухнул», причем, продолжает Гомбрович, «рухнул не только его мир, но и он сам, и нет больше ни одного из прошлых чувств». Хенрик у Софии Никифоровой делает, по сути, гамлетовскую попытку вправить веку вывихнутый сустав; последним усилием воли и воображения преображает падшее родное гнездо в королевский двор (как не вспомнить Дон Кихота?), и вот его жалкий, вышедший из могилы отец надевает корону, мать становится королевой, Мария — непорочной невестой в фате, покрывающей сцену… Актриса рисует своего Хенрика-солдата, Хенрика-принца, Хенрика-узурпатора в тонких переходах, все подчинено тотальной, катастрофической зыбкости мира, потерявшего опору. Вопрошающие интонации сменяются окончательной опустошенностью.

Сцена из спектакля.
Фото — Ю. Смелкина.

«Сюжет» рассказывать бесполезно, о чем предупреждает и Гомбрович. Его нет, есть сомнамбулические видения, свидетельства катастрофы. Предуказанные Гомбровичем смена «кабака» на «королевский двор» и крушение всего, как было сказано, обеспечены тонкой актерской работой. Да, здесь персонажи — плод смятенного сознания Хенрика. Мать и Королева (Анна Жмаева) в обеих ипостасях удерживает импульсивность натуры, непосредственную привязанность к сыну. Отец и Король — прекрасная работа Тони Сониной. Отец на троне — образ благородный и обреченный (как, опять-таки, не вспомнить старика Моора из бутусовского спектакля?). Попытка Хенрика восстановить гармонию проваливается с утратой веры. Венчание оказывается профанным, страшным. Маня — Мария, девка — невеста, служанка — принцесса в исполнении Вероники Фаворской колоритна и сомнамбулична в одно и то же время. Параллель с «Незнакомкой» Блока, по крайней мере, в российском восприятии, очевидна. Только тут уже не разрыв односторонностей, земного и небесного, а полная аннигиляция Марии — Невесты — Принцессы.

Сергей Филатов, играющий Друга и Придворного, ведет существенную тему «человека просто», может быть — последнего человека вообще; его Владо так же не жилец в страшном мире, лежащем в руинах, в мире, «лишенном Бога». Но вот персонаж, у Гомбровича названный Пьяницей, у Сергея Волкова поражает своей невесть откуда взявшейся трезвостью, рациональностью, жестким программным индивидуальным имморализмом, как если бы он зашел сюда из совсем другой драматургии: может показаться, что с ним на сцену, особенно во второй части, выходят артикулированный сюжет и четкая интрига. Ударно сыгранная роль — и, рискну предположить, «недотянутое» звено в композиции спектакля.

Впрочем, определяя эту многообещающую постановку «Венчания» Витольда Гомбровича как событие, я именно имею в виду начало богатой сценической истории этого автора на нашей сцене, до сих пор ограниченной довольно известной у нас «Ивонной, принцессой Бургундской».

Комментарии (1)

  1. Алексей Пасуев

    “Ивонну” тоже привозили на “Балтийский дом” – из театра Вспулчесны в постановке Анны Аугустинович. Мне-то как раз кажется, что было крайне невеликодушно сваливать на хрупкие плечи вчерашних студентов знакомство российской публики с интеллектуальнейшей, насквозь цитатной и, в то же время, формально невероятно изысканной польской драматургией середины ХХ века (хоть мне и приходилось видеть очень удачную студенческую постановку той же “Ивонны”). Актёры словно растерялись перед сложностью текста и подменили внутренний эмоциональный накал криком, а откровенную условность накатывающих на главного героя фантазмов – подробно сыгранной “этюдной” старостью родителей, условной “инженюшной” милотой героини и среднестатистической “протестностью” героя. Что же касается Сергея Волкова – то его разоблачительно-приземлённому персонажу просто нечего оказывается разоблачать – всё и так откровенно искусственно

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога