Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

9 июля 2018

ЛИЕ АХЕДЖАКОВОЙ — 80

Однажды на репетиции спектакля «Селестина» в «Современнике» Лия сказала мне:

— Знаешь, Александр Андреевич Вокач сказал мне однажды: «Как только в артисте умирает ребенок — вон из театра». И я в этом убеждаюсь всю жизнь.

Я эти слова повторяю постоянно, на каждой репетиции говорю это своим актерам. Вот в ней, в Лие, сохраняется этот ребенок, какое-то живое восприятие жизни и радость к познанию. Она не устает от театра, не устает жить. И только удивляешься, глядя на нее.

Ведь она великая, гениальная, грандиозная актриса, которая, казалось бы, могла почивать на лаврах и не заморачиваться, а вот в ней всегда этот ребенок сидит, она всегда ко всему на репетициях и в жизни относится с невероятной радостью. Она все читает, все книжные новинки, она ни одной премьеры в Москве не пропускает, ей интересен театр, и она так умеет радоваться за коллег, когда что-то получается. Радуется и боготворит талантливых людей.

Мне невероятно повезло в жизни. Она сыграла в пяти моих пьесах — кто еще может таким похвастать?! В 90-е годы они с Аллой Покровской и Михаилом Жигаловым сделали спектакль по моей пьесе «Половики и валенки» и объехали с ним полмира. Тогда актеры бедствовали и соглашались играть «за идею и еду» на любом подоконнике. Это был жутко смешной и невероятно трогательный спектакль, сделанный, собственно говоря, «на коленке». На пустую сцену выходили две потрясающие актрисы и полтора часа держали внимание публики. Они называли этот спектакль «джаз-концерт».

Фото — из архива автора.

Потом Лия попросила меня как-то мимоходом: «Напиши мне пьесу, а?» Я рассказал ей сюжет, который крутился в голове: на почте встречаются Он и Она, и там что-то такое между ними происходит. Алла Покровская была рядом при разговоре и сказала не то всерьез, не то в шутку:

— Коль, а там нельзя еще вставить в пьесу какую-то уборщицу, которая бы пол мыла на почте? Я бы тоже сыграла в этой твоей пьесе.

Я сказал, что подумаю, но написал пьесу на двоих и назвал ее «Персидская сирень». Поставил спектакль Борис Мильграм.

Михаил Васильевич Жигалов и Лия играли эту пьесу больше 20 лет. По-моему, пятьсот раз сыграли. К нам в Екатеринбург все эти годы привозили «Персидскую сирень» раз в сезон, и каждый раз спектакль собирал огромные залы, каждый раз под завязку — на люстрах висели.

С «Персидской сиренью» они даже в Австралии побывали. А потом в России, я читал, стали открываться клубы «для тех, кому за 30» под названием «Персидская сирень». Вот так вот спектакль «ушел в народ». Лия мне уже жаловалась:

— Слушай, Коля, у меня есть и другие спектакли, а нам все звонят и просят из разных городов именно «Персидскую сирень». Не знаю, почему.

Я знаю, почему. Люди хотели ее видеть на сцене именно такой: смешной и грустной клоунессой. Когда в финале спектакля она говорила: «И мама молодая, и папа молодой, и все живы, и все живы, и колонны идут на демонстрацию, и все живы…» — весь зал вытирал слезы и думал о том же: почему все так быстро прошло, и где оно, то время, когда все были живы?

Потом я сделал с Лией «Селестину» в «Современнике», потом Волчек поставила мою пьесу «Мы едем, едем, едем…» и Лия там играла, потом Фокин поставил по моей пьесе спектакль «Старосветская любовь» с Богданом Ступкой, и они с Лией много лет играли этот спектакль.

Вот, нужно про нее писать, а я пишу про себя или про тех, кто Лию окружает. А иначе никак. Потому что она — для всех. И когда в советское время надо было «поторговать мордой лица», то есть по какому-то вопросу квартирному, или по школе, или по детскому садику для ребенка артиста сходить к какому-то чиновнику, и ее просили об этом, — она никогда никому не отказывала. Не перечесть, скольким она помогла. Другое дело, что не всегда люди были благодарны ей за это, ну да ладно, не буду уж сплетничать и вспоминать.

Фото — из архива автора.

Вот такое у меня было счастье в жизни с Лией.

Два года назад Сергей Лозница позвал меня сняться в фильме «Кроткая» в маленьком эпизоде. Я приехал в Даугавпилс на съемки и встретился с Лией. Вот ведь судьба: мы с ней в одном фильме снялись у прекрасного режиссера. Вечером после съемок Сергей и Маша Густова позвали нас на ужин в ресторан, мы сели и забыли про Сергея и Машу и давай с Лией тарахтеть, перемывать кости всем знакомым, смеяться, хохотать до упаду. Часа два я говорил с нею и вот сейчас пишу эти строчки и улыбаюсь, вспоминая: какой она остроумный человек, какой тонкий, какая щедрая душа и какая актриса — мама дорогая! Какая актриса: кошку переиграет на сцене!

А было у нас всякое. Однажды во время репетиций «Селестины» я заболел «известным русским недугом». Лия выхаживала меня. Вызывала врачей, за руку держала. Стыдно сейчас вспоминать, но было такое, что ж теперь. Ей нужен был здоровый режиссер, она хотела, чтобы спектакль вышел. Она всегда говорила, когда во время репетиций кто-то вставлял палки в колеса: «Ради спектакля я все вытерплю». Немецкий хореограф Верена Вайс ставила танцы в «Селестине» и каждое утро проводила с актерами изнурительную двухчасовую тренировку. И Лия была вместе со всеми. И прыгала, и на шпагат садилась. Я на нее ругался, мол, надо дома сидеть и отдыхать, а она: «Нет, я со всеми!»

Тогда в Даугавпилсе она мне сказала:

— А помнишь, после премьеры «Старосветской любви» про тебя написали в рецензии: «Горе ему в аду, этому Коляде!»?

Я не помнил. Приехал домой, полез в интернет, нашел статью Елены Ямпольской в «Новых Известиях» — и правда, было такое написано. За что — не знаю. За безвинную, невинную, простенькую пьесу меня в ад отправляли?! А стало быть, и спектакль, и Ахеджакову со Ступкой? Какой ужас.

А Ступка какой был хороший, какой веселый и какой гениальный! Я пришел на репетицию, он меня увидел, обнял и говорит: «Что нужно для счастья? Гоголь и Коляда!»

Фото — из архива автора.

Вот я хвастаюсь, но, знаете ли, приятно, когда Ступка, а не кто-то другой говорит тебе комплимент. Да какой артист великий! На всю жизнь запомнишь.

А познакомился я с Лией так. В 1989 году была организована от СТД (тогда еще, кажется, называлось это ВТО) поездка в Сингапур, Малайзию и на Филиппины. В группе (тогда нас за границу отправляли группами) были только актеры «Современника». И я один — из провинции. Они тогда думали, что к ним в группу какого-то угрюмого кэгэбэшника приставили, и все боялись со мной разговаривать. А я немел от страха, когда видел рядом Волчек, Квашу, Иванову, Суховерко, Мищенко, Ахеджакову, Вульфа и всех-всех их, великих и мне известных только по кино и телевизору.

Но потом как-то подружились и две недели катались по теплым странам. Наталья Сергеевна Каташева (ныне покойная, царство ей небесное), замечательная артистка, вдруг в этой поездке в один из дней говорит, что у нее пропали деньги. Или потеряла, или украли. А нам давали тогда по шесть долларов. И все. И на эти шесть долларов надо было привезти подарки всей родне. Мы все ходили тогда и «чинчевали» (кто-то помнит это слово?). Тогда все русские за границей «чинчевали»: меняли водку, икру, матрешки-поварешки на какие-то сувениры, ходили по лавкам и позорились. Стыдно вспоминать. Но это было.

И вот, у Каташевой пропали деньги. Ну и все как-то в сторону — мол, не мои проблемы. Мы сидим в автобусе, я сзади, а впереди на сиденье Лия, сидит и плачет. Я говорю:

— Лия, что случилось? А она махнула рукой и говорит: — Да из-за Наташки…

И вот она так всегда. У нее чужой беды не бывает. Она все через себя пропускает, для нее всякое горе другого — ее горе.

А деньги мы тогда для Каташевой собрали. Все сбросились по доллару, что ли, и все было в порядке.

На какой-то мой день рождения Лия приехала с «Персидской сиренью» в Екатеринбург. Пришла со своей командой в театр. А в команде ее многие годы заводилой был прекрасный продюсер Семен Спектор. Сколько спектаклей они сделали вместе — я и не сосчитаю. И вот, идут они ко мне в театр, тащат какой-то огромный ящик. Лия говорит:

— Коля, я же знаю, что тебе что ни подари, ты в театр отдашь. Мы решили тебе театральный фонарь подарить для твоей сцены.

А фонарь дорогущий, роскошный, мы его повесили на нашу маленькую сцену — какая красота! Я потом всегда на репетициях кричал художнику по свету:

— Фонарь Ахеджаковой включи здесь!

Слушайте, сижу вот, пишу — столько всего вспоминается, так и хочется вспомнить и рассказать и про то, и про это…

Ладно, не буду.

Любимая моя Лиечка, дорогая, с юбилеем, как я вам благодарен за всю ту радость, которую вы мне в жизни подарили!

Дай Бог здоровья, живите долго!

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога