Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

6 августа 2016

ДРУГИЕ ГОЛОСА. ДРУГАЯ КОМНАТА

«Сталкеры».
Собственная постановка фестиваля «Точка доступа».
Драматурги Мария Зелинская, Алексей Слюсарчук и Максим Курочкин, художник Светлана Черкашина.

Три персонажа. Три автора. Три актера. Такой идеально-равновесной была изначальная идея «Сталкеров», посвященных памяти Андрея Тарковского и знаковому для нескольких поколений фильму. Максим Курочкин должен был стать голосом Профессора (Борис Павлович), Мария Зелинская — Писателя (Александр Машанов), Алексей Слюсарчук — Сталкера (Женя Анисимов).

Режиссеров не пригласили. Получилось, что драматург напрямую делегирует текст артисту, а над всем витает тень великого мастера.

«Сталкеры», то есть проводники — название неслучайное. Здесь все и всему — проводники. Одно просвечивает сквозь другое. Сквозь тексты трех драматургов-современников — художественный текст фильма-мифа. Сквозь артиста-современника — исполнитель роли в фильме. И в то же время артист не прикрыт, не «защищен» персонажем — и мы считываем его биографическое «я».

Время и текст — вот, наверное, основная тема этих «Сталкеров». Кино как текст, и как текст — время, прошедшее с его создания, изменившее нас и наше ощущение фильма.

Известно, что история замысла и создания «Сталкера» была долгой и трудной. Первый вариант фильма, снятый оператором Георгием Рербергом, фактически погиб из-за бракованной пленки. Случай внес свои композиционные коррективы и в трехчастный замысел сегодняшних «Сталкеров» — из проекта выбыла Мария Зелинская. В композицию закралась заметная асимметрия. И Александр Машанов, которому в большей степени «ассистировать» другим, остался без голоса — что жалко, потому что ему есть что сказать «от себя», есть что вложить в уста мизантропичного Писателя.

Б.  Павлович в сцене из спектакля.
Фото — архив фестиваля.

Место действия — катакомбы Петрикирхе — идеально воссоздает атмосферу фильма. Обшарпанные кирпичные стены, пульсирующие тени на них, стук капель, какие-то странные дыры в полу, уводящие еще глубже под землю, и резервуар с водой, по которой бродят в промокаемой обуви три артиста: перед нами та самая комната, на пороге которой остановились три проводника. Если добавить «космическую» музыку Э. Артемьева и голоса Кайдановского — Гринько — Солоницына в аудиозаписи, то наша чувственная память просыпается мгновенно. А в том, что из Собора Петра и Павла, который над нами, доносятся звуки какого-то концерта духовной музыки, чувствуется даже некоторый перебор «художественных средств». Для погружения более чем достаточно.

Текст Курочкина — первый — блестяще остроумный, остро-конфликтной природы. Персонажи пьесы переживают не свое стояние на пороге комнаты, а отношения с фильмом Тарковского. Напряжение возникает не столько между психологиями, сколько между разными речевыми практиками, кодами за счет двойственности, заложенной в природу каждого героя, который осознает и идентифицирует себя через «другого»: «Я — не Кайдановский, могу и в морду дать» (Анисимов); через узнаваемые культурные коды позднесоветской интеллигенции: «Что-нибудь такое, с придыханием — „Вы звери, господа“» (Павлович).

Лидер здесь Профессор — Борис Павлович, чей прямоугольный, словно натянутый на жесткий каркас, геометрический силуэт увенчан узнаваемой детской шапкой с помпоном, с ровным глухим голосом и отмеренными речевыми периодами. Профессор — голос рацио, голос прогрессивной технической интеллигенции, предъявляющей счета Тарковскому и той трансцендентальной мути, которую он развел на политическом тексте Стругацких и тем самым разминировал книгу-предупреждение, — взвивается раздражением: «Тарковский — провинциальный малообразованный спекулянт».

В текстах пьес звучит не только интонационный строй конкретного артиста (на которого каждый их них рассчитан), но и временной объем — те 40 лет, что прошли после «Сталкера» вместе с приключениями нашего коллективного сознания в этом временном промежутке.

Е.  Анисимов в сцене из спектакля.
Фото — архив фестиваля.

Контекст расширяется. Переживание фильма Тарковского выливается в переживание всех экранизаций Стругацких. Курочкин не щадит никого, от Германа-старшего с его «долгостроем», за время которого «все серые превратились в черных», до Бондарчука-младшего («Разминировал. Выхолостил. Кастрировал. Убил. Не специально. Хотел лучше и как лучше. Не смог»). Основной вопрос здесь — вопрос об ответственности художника за историю культуры и страны, за политическую историю.

В тексте есть чарующая двусмысленность. Голос Профессора — чей голос? Курочкина? Павловича? Персонажа? Невозможно ответить, где тут заканчивается автор и начинается персонаж. Инструмент авторской иронии распространяется на все, включая самого себя. Так что получается дико смешной, крамольный текст с наездами на такие «столпы веры» русского интеллигента, как «Ежик в тумане», например. И это очень печальный текст про время и про нас — людей в нем, которым некуда двигаться, «остается только разговаривать». Но и разговорам настает конец. Когда в финале первой части Е. Анисимов пытается с «фирменной» заунывно-протяжной интонацией цитировать знаменитые стихи Арсения Тарковского, его жестко обрывает хит 80-х — «Вот и лето прошло» в исполнении Софии Ротару, который вдруг звучит из внезапно ожившего в «водах Леты» раздолбанного приемника.

В текст Курочкина заложено хорошее интеллектуальное напряжение. Оно пропущено через артистов (так, что вспоминаются, например, «Диалоги» Анатолия Васильева), усилено ими и достигает зрителей.

Сцена из спектакля.
Фото — архив фестиваля.

Текст Алексея Слюсарчука отличается от пьесы Курочкина прежде всего тем, что это внутренний монолог в трех лицах, в котором слышится прежде всего интонационный строй самого Слюсарчука, звучат его мысли. Это олицетворенное сознание триедино и бесконфликтно. Хотя ведущий голос — Жени Анисимова, он, на мой взгляд, слишком жирно цитирует Кайдановского и кладет краску «юродства» почти пародийно. Между тем, сам автор — Слюсарчук — всерьез разрабатывает темы «Сталкера» и свои собственные, индивидуальные: пути духовного поиска, искусства-проводника, «фаворского света», чей источник неизвестен, а проводником может стать человек. Этот текст, кстати, в отличие от текста Курочкина, существует как бы вне времени. И интересен прежде всего в чтении.

Одна мысль вытекает из другой с медитативной неспешностью. А вот драматического напряжения не возникает. Даже на том сломе, когда артисты (прием, характерный для текстов и спектаклей Слюсарчука-режиссера) развоплощаются и начинают говорить «от себя». Потому что этот текст оторван от носителей, и он ничего не говорит ни про Писателя — Машанова, пережившего свой период разочарования театром, ни про кого другого. Рассказ про съемки фильма «за колючей проволокой», где «случайность» и «неопределенность» стали формообразующим принципом, скорее, отражает бесконечную историю съемок «Дау» И. Хржановского и самого Слюсарчука, его органическую природу герметичной самовоспроизводящейся системы, для которой были специально созданы лабораторные условия, системы, выдавливающей из себя лишнее, бесформенной и бесконечной.

Оба автора как бы остановились на пороге комнаты. Один — потому что ему не нужен «золотой шар». Другой — потому что у него своя, другая, комната, и он уже в ней.

Комментарии (1)

  1. Angelina Stepanova

    “Дао” И. А. Хржановского

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога