Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

11 июня 2010

«ДОНКА»

«Донка». Послание к Чехову. Сценарий и постановка — Даниэле Финци Паска.
Театро Сунил (Лугано, Швейцария).

Смотрела «Донку» дважды — в дни показа на сцене Мюзик-холла в рамках Международного театрального фестиваля им. А. П. Чехова. Первые два дня зал Мюзик-холла был заполнен едва ли на треть, зато в два другие — не протолкнуться даже на балконы. Сработали сарафанное радио и статусы «Вконтакте», — я сама позвала человек двадцать, каждый из них позвал еще девятерых, ну, и т. д. Думаю, многие делали так же — после первого просмотра зазывали приятелей, подкрепляя восторженным: «Это надо видеть!!!». Такой «междособойный» PR спектакля часто срабатывает с прямо противоположным эффектом — зрительный зал наполняется людьми, ожидания которых сильно расходятся с происходящим. Вот и сидящая рядом со мной пара все два часа представления перекидывалась сердитыми фразами, вроде: «Это же цирк какой-то, а обещали, что будет настоящий Чехов!». Хотя подобное недовольство — скорее исключение, чем правило.

Перед походом на «Донку» я прочла отзывы московских критиков, посмотревших спектакль еще в январе. Прочла о чрезмерной сентиментальности, Чехову чуждой, о шаблонности образов, о жалости, на которую давит режиссер. Боюсь, мне придется пересмотреть этот спектакль еще раз пять. Чтобы как-то попривыкнуть к красоте происходящего, отучиться поддаваться его обаянию, и тогда, наконец, разглядеть все его минусы. Но, возможно, «Донка» — тот самый случай, когда прелесть постановки и послевкусие от нее оказываются важнее вопроса о каких-то там заимствованиях.

Фото — Viviana Cangialosi

Кажется, этот спектакль выстроен очень просто: акробатические номера сменяются выходом жонглера, под величественно печальную музыку на занавесе разгуливают какие-то великанские тени и тут же уступают место двум рыболовам, которые в звенящей тишине шепотом рассказывают секреты…

Веселая болтовня на нескольких языках, мелодика женских голосов, трогательный акцент…

Чехов, а точнее чеховская атмосфера, настигает скоро, с внезапностью парадокса. Благодаря и вопреки гэгам с резиновыми соплями, скомканным цитатам из произведений и писем, отсутствию внятно собранной речи. Чехов — доктор, Чехов — автор, Чехов — мастер подтекста. Именно такого Чехова, по первой специальности — доктора, а по второй — мастера подтекста, швейцарские артисты нам и преподносят.

Показывают не набившие оскомину сцены с говорильней персонажей, а то, что залегло на дно этой словесной бесконечности. Поэтому герои, которые на ломаном русском сетуют в зал — дескать, в зале этом их совершенно не понимают — так увлечены рыбалкой. Поэтому так часто, с задором и упорством, закидывают они свои донки (длинные удочки для ловли придонной рыбы). Закинули — выудили смыслы. И не надо словесной руды. Взметнулась удочка — и вот, пожалуйста, чеховский подтекст вскрыт.

И уже понятно, что тени на полотне занавеса — не просто тени. Большая, с рвущимися из рук страницами, — сам Автор, а вот эти суетливые, маленькие, налетающие на него — персонажи. Ну а персонажи чего — жизни или творчества — не так уж важно. Все смешалось, и все сгодится автору, чтобы записать «в свою книжечку». Сама идея решить Чехова через цирковую эстетику, через гэги, танцевальную нелепицу, акробатику номеров — отличнейшая, и, что было нам так блестяще доказано, ничуть Чехову не противоречит. И проговоренная громко, на весь зал цитата из Чехова — «надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах» — главная смысловая точка спектакля. Потому что он — про мечты.

Поэтому все в нем — легкое дыхание. При насыщенности действия поразительное ощущение ничегонеделания, какой-то очаровательной, возвышенной праздности, близкой чеховским героям. Об этом, конечно, сцена с удочками — длинными палочками с ленточками на конце, которые трепещут и переливаются. Об этом финал номера с клизмами: герои вдоволь обрызгают друг друга в шутливой дуэли, примутся тряпками вытирать пол, собирая воду и разбросанные лепестки, а под конец выйдет клоун и опять все разбросает. Бессмыслица, неразумность, дуракаваляние.

Фото — Владимир Луповской

По сути, перед нами на уровне ассоциаций и игровых, зачастую совсем несерьезных номеров, проигрывают всю жизнь мастера. От раннего периода Антоши Чехонте до последних дней Антона Павловича Чехова. И «Донка. Послание к Чехову» не случайно названо посланием. Тот самый message не только нам, зрителям, но и — туда, на верх, к нему. Сообщение о понимании и считывание его смыслов и сегодня.

Так, в последней части первого действия, на сцене висит огромная люстра с льдинками вместе хрусталиков (а всем вспоминается «Гамлет» Някрошюса), на тросе подле нее кружится девушка в платье из кружева, пожелтелом, старинном, рядом прохаживаются другие — в пышных свадебных платьях. Все эти девушки — вечные чеховские невесты, которым он писал длинные-предлинные письма (на сцене герой раздает девушкам конверты) и которые годами жили в ожидании его решительных действий. В одной, что идет по воображаемому, конечно, но тонкому-тонкому льду (пластинки настоящего льда привязаны к подошвам сапог актрисы), угадывается Лика. В другой, отплясывающей степ на скользкой глади, узнается Заречная (ноги Нины жалко разъезжаются, в своем унизительном, бессмысленном танце она смешна и нелепа). Тут и там появляются льдинки (как заполненные льдом грелки, которыми Чехов отводил боль), летят красные лепестки (также не дающие забыть о болезни писателя). Ну, а переизбыток женщин на сцене — это уже совершеннейший Чехов: в его жизни женщин всегда было много — мать, сестра, жены братьев, поклонницы, любовницы.

Три сестры солируют в акробатическом номере на высоко подвешенных качелях. Кокетливые эквилибристки в шелковых панталонах под юбками вразлет легко, как на спор, выполняют сложные трюки, садятся в воздухе на шпагат или зависают на кончиках старомодных ботинок вниз головой.

Музыкальная партитура спектакля соткана с той же кружевной легкостью. Здесь, буквально, есть все — и шепот, и легкое дыхание, и трели соловья. И пение невпопад, и — женское — хором. Только раз в вихрь этих звуков вклинивается назойливый отсчет кукушки. Но это неумолимое «ку-ку» аукнется нам в последнем эпизоде постановки — в изматывающе долгой сцене кружения кровати, которая вдруг скашивает стоящие на пути фигуры в белых платьях-фартуках. В этой затянутости приближения конца — мучительное и одновременно спокойное ожидание смерти. Она наступает…

В указателе спектаклей:

• 

В именном указателе:

• 

Комментарии (5)

  1. Дима

    Настя, описание настолько точно, насколько точным бывает фиксация любой ирреальности…
    Одно точно – то, что нам всем повезло это увидеть…
    А еще, что все это было, как память из детства, из того детства, в котором есть запах мокрых варежек и остатков детсадовских любовей…

  2. Лиза

    Настя, умница. Я очень жалею, что посмотрела “Донку” только один раз. Просто она так впечаталась в память, что не было необходимости. А сейчас, была бы возможность, я бы непременно пошла снова. Я из тех, кто, как и предупреждали московские критики, испытал чувство жалости. До слез. А все потому, что приехали европейские практически циркачи, жонглеры, чечеточники, с аккордеоном, и на ломаном русском напомнили мне, которая в год по пять чеховских премьер смотрит, что наш ироничный Чехов был такой не старый, и был доктор, и все про себя знал. И знал, что с ним будет. Ужасно жалко.
    Настя, а Вы не упомянули Книппер среди множества окружавших Чехова женщин, потому, что естественным образом забыли, или по справедливости?

  3. Марина Дмитревская

    “Донку” первого акта помню до душевного восторга. Второй акт все посадил. Не было в нем и того, что “надо изображать не такою, как она есть, а какой представляется в мечтах” (самый гениальный номер первого акта), и дополнительных — цирковых –смыслов к врачебной линии Чехова (и как им бьть?..)
    Но уже который день кружится в памяти на канате женщина — “чайка”… нет, не то — актриса… а он, мужчина, стоящий на земле, вальсирует с нею.. И щебечут на трапеции “три сестры”..
    Ход к Чехову через цирк грандиозен, если не сползтти в “литературоцентризм” и не видеть в каждый женщине, сделавший кульбит, Нину Заречную или Лику Мизинову…

  4. Лиза

    Я спрашиваю не про Нину и Лику, а про отсутствие слова “жена” в единственном числе в предложении “в его жизни женщин всегда было много — мать, сестра, жены братьев, поклонницы, любовницы”.

  5. Анастасия Ким

    Действительно, Книппер мною не вспомнилась.

    Впрочем, в последней сцене, когда появляются образы рожениц и складывают из белых простыней конвертики (с младенцами), подуло тоской по нерожденным Ольгой Чехову детей. Детей столь им желанных. Нигде больше мне Книппер не ощутилась. Хотя в переводе одной из песен, что поют, есть про актрису, есть про роли им написанные, ею сыгранные. Но, повторюсь, в спектакле этого не почувствовала, не угадала. Может, и не надо её тут?

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога