Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

11 июля 2016

ДОНЕЦК. МОЛЕНИЕ О ЧУДЕ

«Донецк. 2-я площадка».
Театр «ЦЕХЪ» и Экспериментальная сцена театра-фестиваля «Балтийский дом».
Режиссер Анатолий Праудин, художник Игорь Каневский.

Если вы не знаете, что такое «вторая площадка» (а откуда вам знать, если вы не из Донецка и никогда там не были?), просто наберите это словосочетание в поисковике. И выскочит, например, вот такое.

С наступлением вечера сегодня, 2 июля, в Донецке вновь активизировались боевые действия. Об этом сообщают местные жители в социальных сетях. По их словам, взрывы и залпы слышны практически во всех районах. «20:00 #Донецк «2я площадка — Вольво-центр воюет не на шутку», — написал один из пользователей. «Азотный, зачастили», — пишут дончане. «#Первомайское — слышно Пески и тяжелое и стрелковое», — добавил другой комментатор.

Вам, может быть, на мгновенье станет не по себе. Может, пару минут будете думать о том, как это страшно. А потом привычный круг мыслей сомкнется, и вас перестанет занимать, что же сейчас происходит на 1-й и 2-й площадках — жилых кварталах химического комбината в Куйбышевском районе Донецка. И это, увы, нормально для всех нас, живущих вдали от войны. Но те, кто побывал на показе новой работы Анатолия Праудина в помещении театра «ЦЕХЪ», уже не смогут так просто перешагнуть через сообщение об обстрелах этих мест. Потому что мы знаем: там, на 2-й площадке, Валера и Тася, там Игорь, который не пьет. Там кот Персик — он родился уже во время войны, поэтому грохот взрывов его не пугает. Там Жека. По специальности плотник, из Херсона, работавший при химзаводе забойщиком свиней и затерявшийся теперь на окраине Донецка, на передовой, в самом пекле. Жека любит песню Ани Лорак «Оранжевые сны» и хочет вернуться к маме, сеструхе и племяннице. Жека хочет домой.

Анатолий Праудин не называет свой «Донецк…» спектаклем. На показ не продаются билеты, информация о дате и времени представления распространяется по сарафанному радио. У тех, кто приходит в помещение театра «ЦЕХЪ», ничего не спрашивают и не проверяют, потому что знают: чужих здесь нет. В гостеатре трудно было бы обойти законы о запрете курения и нецензурной лексики на сцене, а в формате «вечера для своих» это возможно. Но и «своих» режиссер долго отговаривает идти в зал, предупреждая, что увиденное, а главное — услышанное, никого не порадует, что все будет очень жестко, что показанный кусок жизни — это «блевотина», и так далее. Особенно Анатолий Аркадьевич сочувствует женщинам-зрительницам, которым придется слушать весь этот мат. Старательно подчеркивает: то, что будет сказано, — это не позиция театра, это принадлежит герою… Все так — и не так. И жестко, и страшно, и тяжело — но не блевотина. Да, документальный, подлинный текст, записанный и воспроизведенный дословно, verbatim — но смонтированный таким образом и встроенный в такую образную конструкцию, что, конечно, становится художественным и гражданским высказыванием.

Сцена из спектакля.
Фото — М. Дмитревская.

Актеры праудинской Экспериментальной сцены за долгие годы совместной работы не раз отправлялись в экспедиции для сбора материала на натуре, для погружения в атмосферу произведения, для глубокого проникновения в тему. Были, наверное, поездки тяжелые, морально и физически, — но такой опасной, как эта, точно не бывало и быть не могло, потому что режиссер Праудин, художник Игорь Каневский и молодой актер Иван Решетняк отправились в ДНР, в зону боевых действий, где им ничего не стоило проститься с жизнью. Не только из-за обстрелов с украинской стороны, но и из-за того, что «своя» же полиция запросто могла принять их за диверсантов, а разбираются там с подозреваемыми по законам военного времени. Рассказ о задержании в центре Донецка вложен в уста героя спектакля, и со слов Жеки становится ясно: спасение от расстрела было чудом. Почти случайно выяснилось, что один из ментов — зять человека, который помогает оставшимся на 2-й площадке, дает работу, платит хоть какую-то зарплату. Благодарность ему выражена на листке, заменяющем программку «Донецка…». От руки написано: «Спасибо Халявину Юрию Андреевичу за помощь». Эта помощь — чудо, одно из тех чудес, о которых поведал зрителям Жека — Иван Решетняк.

Если вслушаться, поймешь: от чуда к чуду идет рассказ, на первый взгляд, тонущий в безнадеге, отчаянии, беспросветной тоске.

Первое из чудес — дурацкое, ненастоящее, еще из довоенной жизни. Жека аккуратно вырезал из свиньи два ребрышка, чтобы унести домой и зажарить, а начальнику сказал, что это такое вот чудо — свинья не с 16 ребрами, а с 14. Очень смешно. А потом уже не смешно. Второе чудо: сидел Жека, «глядел телевизор, и вдруг чего-то ни с того ни с сего чайку захотелось». Пошел чайник ставить, тут обстрел, а когда вернулся из подвала — ровно там, где сидел, торчит из стены осколок, догорает… Такие спасительные чудеса Жека «копит», коллекционирует. Это, наверное, особая военная память — она хранит, любовно перебирает счастливые случаи, когда смерть проходит мимо.

Рассказ Жеки — монолог, обращенный к невидимому собеседнику, поначалу вызывающему у героя опаску и недоверие (да и потом, уже под конец, он снова спрашивает, не очень надеясь на правдивый ответ: «Слушай, а ты не с Украины?»). Мы, зрительный зал, как бы и есть этот слушатель, незримый интервьюер, задающий вопросы, вытаскивающий из «донора» материал. Актер чутко реагирует на зал, ведет себя более замкнуто при тихой и малочисленной публике, живее и откровеннее — в переполненном зале. Даже смеется в ответ на зрительский смех, как засмеялся бы, наверное, настоящий Жека, рассказывая анекдот. Это ощущение присутствия «настоящего Жеки» создается, конечно, с помощью непричесанной, неотредактированной речи, воспроизведенной с фантастической магнитофонной точностью интонаций, говора, мелодики. Но не только. Перед нами еще одно чудо — удивительно нежного, понимающего проникновения не только в язык, но во все существо этого неприкаянного, несчастного мужичка. Актер существует в роли предельно сосредоточенно, непрерывно.

За мотками колючей проволоки, служащей линией рампы, — убогий быт Жекиного промерзшего, плохо обогреваемого радиатором неуютного жилища. Очистки, овощные ошметки прямо на полу («Тася потом уберет»). Жека в течение полутора часов варит суп — режет картошку, держа ее в грязноватых руках, бросает консервы в кастрюлю, стоящую на плитке. Добавляет гречку, соль, много соли, очень много… Он говорит неохотно, потом увлекается, становится откровеннее. Да и самогон помогает открыться, он пьет его из мятой пластиковой бутылки, закусывая хлебом, предлагает выпить собеседнику. «Не будешь? Я ж говорю, ты не из России…» Гнусавит, гундосит. Замолкает, затихает. В паузах повисает над площадкой неизбывная тоска. Маленький, слабый человек посреди разрушенного мира. Как он вспоминает о мирной жизни на 2-й площадке! Это потерянный рай, райские кущи, мир до грехопадения. Он так и говорит: «Райский уголок». «Все для людей», все друг другу помогают, вокруг все в цветах, в деревьях, детские карусели и качели, вдоль аллеи — бронзовые гиппопотамы, гориллы… «Теперь все, что не посекли, на металл порезали — и качели, и карусели, и обезьян». 7000 человек жило на 2-й площадке, осталось только 14. И собак осталось всего четыре, кого не убило, те умерли от разрыва сердца при обстрелах.

Второй участник спектакля, художник Игорь Каневский, почти все время молча рисует на стене. Собак, людей… Всех, о ком говорит Жека. Тихо, смиренно, как богомаз, покрывает он рисунками темную стенку, и постепенно за спиной героя возникает «фреска». Эти люди и собаки — они все там, на 2-й и на 1-й площадке. «Скажи Путину, пусть он нас к себе возьмет. Всех не надо, но меня, Валеру, Тасю, Персика… У нас здесь пи… ц», — пьяным голосом говорит Жека в конце, перед тем, как упасть на кровать и уснуть. (Кот Персик — это, собственно, персонаж Каневского в меховой безрукавке. Мы это понимаем, когда Жека раздраженно рассказывает, что он любит гадить ему в рукав куртки, и показывает мертвую крысу, которую тот поймал. Юмор создателей спектакля надежно охраняет их от пафоса и высокопарности.)

У героя есть, конечно, «политические взгляды», если так можно назвать путаные мысли о жизни измученного человека, сформированные как наблюдениями за окружающей действительностью, так и активной телепропагандой, а еще слухами: «Тут диверсантов до фига. Я сам не видел, но говорят». Стреляющих по Донецку украинских военных он называет рукожопыми («попасть не могут») и фашиками, смертельно боится того, что они могут войти в город. При этом тоска по дому на Украине его терзает… Вернуться в Херсон он даже не надеется: печать в паспорте «служил в ополчении» — это приговор. А в Россию почему не едет?.. Билет до Ростова стоит 1700 рублей, а зарплата, которую ему может платить Халявин, — только 2000. «Кому я нужен в Ростове с 300 рублями?» Этот вопрос повисает в воздухе. Кому нужен Жека и такие люди, как он?

Как ему спастись? Как выбраться из западни, да и куда деваться… На стене висит вырезанный из журнала портрет певицы Ани Лорак. Магнитофона нет, поэтому, взяв расстроенную гитару с оборванными струнами, Жека поет про «Оранжевые сны» сам, чуть-чуть изменяя слова, чуть-чуть привирая мелодию. «Забери меня туда… где всегда одна весна, а зима не наступит никогда». Несбыточная мечта о возвращении в потерянный рай.

…Эпилог спектакля — послесловие от создателей. Пока выпивший Жека спит, художник преобразует пространство, подметает, прибирает. Из казавшихся бесформенными листов жести под руками Каневского возникают церковная маковка, крест. Обрезки ржавых труб, игравшие роль снарядов «град», подвешенные на перекладину, оказываются колоколами. Иван Решетняк встает и уже от своего имени, своим голосом, без малороссийского говора и мата рассказывает о церкви, которая устроена не в специальном помещении, а в одном из обычных двухэтажных домов. Там служит отец Николай, поют три женщины-певчие — одна старенькая, заикающаяся, другая не попадает в ноты, третья не знает старославянского языка. Решетняк демонстрирует, как они вразнобой поют «Отче наш». Это смешно, но никто не смеется. Трижды снаряды попадали в здание, но не разрывались. В храме есть мироточащая икона, хотя отец Николай не знает, миро это или смола.

Рассказ свой Иван продолжает так: «Со мной в этом странном нелепом храме случилось чудо». Он неожиданно понял смысл всех молитв, хотя слова были по-прежнему непонятны. Отец Николай в конце каждой службы молится за Россию, за Украину, за Донбасс, несмотря на то что во время обстрела погибла его матушка. Он молится и за тех, и за других. Иван говорит, что и он неожиданно для себя стал молиться не только за своих близких, но и за чужих. За Жеку, Таисию, Валеру, Игоря, который не пьет… И через эту молитву чужие люди стали ему близкими. Последние слова спектакля, сказанные очень просто, спокойно, но все-таки едва дрогнувшим голосом, — это молитва. Моление о чуде. «Сделай так, чтобы поскорее кончилась эта война, чтобы они все простили друг другу…»

Анатолий Праудин поставил документальный миракль.

P. S. Не случайно, конечно, в финале возник отец Николай, почти святой. А теперь представьте, что в это же самое время, совсем рядом, но по ту сторону линии фронта действует другой Николай Чудотворец — голубоглазый бородатый блондин в синем подпоясанном халате. Это режиссер Георг Жено, много лет занимавшийся театральными проектами в России, но сейчас переехавший на Украину и основавший там вместе с драматургом Натальей Ворожбит документальный «Театр Переселенца». Одна из его работ — спектакль-инсталляция о войне «Страх в Украине», включающая фильм о поездке в зону АТО, в котором местные жители рассказывают о том, что с ними случилось, о разрушениях и потерях. Зеркальное отражение праудинского «Донецка…». «Основа видеоряда — полуразрушенные бомбежкой здания, мимо которых медленно и непрерывно движется камера. В кадре дома с развороченными кишками и зимняя дорога, за кадром звучат рассказы местных жителей — мужчин, женщин, детей — о войне. Их слова, как кирпичи, падают с неба. За этими неприглаженными сырыми текстами, всхлипами и паузами открывается обыденная и страшная картина войны. В этот момент ты осознаешь, насколько тонка перепонка, отделяющая привычный мир от ада. И возникает детское желание попросить Святого Николая о чуде — чтобы война кончилась». Синий костюм Св. Николая сшили для Георга Жено волонтеры, чтобы он мог радовать и утешать детей. Дети просят у него лего и мир, собачку и мир. Моление о чуде…

Думаю вот о чем: а если бы эти два Николая встретились?.. Возможно ли примирение и прощение?

Комментарии (8)

  1. Alexander Mindlin

    Женя, спасибо. Очень сильный текст. Видимо, как и спектакль.

  2. Борис Кин

    Да, ребята, текст действительно хорош. И если верить тексту, то и спектакль очевидно произошел. Но вот незадача – взгляд односторонний. В соответствии с политикой господина Путина. Возможно в самом спектакле это нетак, но из текста так получается. Возможно есть смысл этим же ребятам вместе с Праудиным приехать в Киев и посмотреть на ситуацию с другой стороны. Ведь документ на то и документ. И танки с тяжелым оружием на Донбасе не продмаге куплены, а из России привезены. И если создатели спектакля ставили перед собой задачу попытаться разобраться в ситуации, то стоило бы не рискуя жизнью посмотреть на происходящее и с другой стороны. А так, судя из статьи, спектакль талантливо вписывается в гос. пропаганду РФ. Если так, то грустно.

  3. татьяна

    Женя, текст потрясает. И мне кажется, ни в какую пропаганду спектакль не вписывается. Он о людях.

  4. Марина Дмитревская

    Хочется ответить Борису Кину, да так, чтобы развеять его сомнения в одностороннем взгляде спектакля на проблему и в то же время не подвести никого “под монастырь”.
    Анатолий Праудин сделал очень умный спектакль. Но его всегдашнее аналитическое чувство не имеет здесь открытой публицистической формы комментария. Праудин дает подробнейшую модель сознания человека из тех самых 86 процентов населения (любой страны), который живет своим эмпирическим опытом и одновременно – пропагандой какого-то одного канала. Россия-24, например. Сознание этого мирного Жеки страшно: оно не может сопоставлять ( да и лень, да и зачем?) , оно только описывает. Это архаическое, темное, бесправное, подавленное сознание. Это пещерный человек, у которого одна цель – выжить, и эта цель, между тем, высока и естественна. И так живут 86 процентов. Поэтому история Жеки прекрасно ложится на почву другой страны. У него по ту сторону фронта фашики (работают матрицы советского кино), у нас – то грузины, то укропы, и америкосы на постоянной основе. Никто ведь не задает вопросов – почему грузин сегодня враг для 86 процентов. Или турок. Сегодня – турок враг, завтра – отдыхать! Были бы бабки…. И это не только российское сознание, это и украинское. И никто точно не скажет ничего про драматургию Майдана и ее последствия. Как и про все остальное. Мы не знаем. У нас нет реальной истории. Мы – Жеки. Все. А над нами – смена финансовых потоков и группировок. Еще – пацанские амбиции начальников. Все.
    Анализ этого сознания, его узнавание, его оценку Праудин передает нам. Вот такие люди там, на передовой. А какие тут? А какие на украинской стороне? Да точно такие же. Не хуже и не лучше. Сказали – будешь получать больше – и Жека пошел голосовать за что-то там, что даст больше грошей… (В скобках. Документальное. Только что приезжали друзья из Киева. Художественные люди. Ладно – с культурой стало совсем худо. Важнее другое. На зарплату не прожить, и люди идут в армию за куском хлеба. А кажется – будто откликаясь на патриотический призыв власти. Другие мои киевские друзья только глазами по скайпу могут мне что-то передать про свою истинную идеологическую жизнь, поскольку есть закон о бытовом сепаратизме. А им уже мало что могу сказать и я – со своей стороны и вслух…Говорим о повышении коммуналки и, в общем, как прожить. Переглядываемся только. И чем отличаемся от Жеки?)
    Именно потому спектакль драматический, что в нем есть герой. И мир вокруг. В котором собаки умирают от инфарктов, кот выедает мозг крысе, завод распродан на металл, но есть хороший начальник, который платит зарплату. И надежда на мифологического Путина.
    Праудин показывает мир, сошедший с ума, потому что у мира нет ума. Народ – Жека. И никогда ума не было. И с этими Жеками творят то, что творят. А они варят борщ, пьют самогон, живут одним днем и ждут, когда станет лучше. И – да, сохраняют радость и оптимизм: сколько раз могло убить, а вот жив….
    И финал с рассказом актера, Ивана Решетняка о церкви в жилом доме, куда никто не ходит, и в которой служит батюшка Николай, потерявший в войне семью и молящийся о двух странах, – это как документ, так и притча.
    Из реальности, увиденной и изученной “на натуре”, Праудин строит модель мира, в котором мы живем. Он никогда не был эмпириком, его драматический анализ, передающийся зрителям, – это действительно анализ, а не экзотические картинки. Здесь каждой минуте сценической реальности заданы вопросы. А мы на них в ужасе отвечаем.
    PS года полтора назад мне рассказывал человек, вернувшийся из ЛНР. У него там мать. Однажды- стук в дверь. Открывает. Стоят два пацана-срочника украинской армии: “Тетя, мы где?” – “Вот тут, ребята…” – “как тут? Нас же на учения под Киев везли…”
    Подпись – Жека.

  5. Н. Таршис

    Может быть, я полная идиотка. Но есть контекст, в котором все м ы – несчастные идиоты в этом мире идиотов. А есть иной контекст, и спектакль Праудина – Решетняка – Каневского тому подтверждение. Вот и автор основного текста о спектакле говорит о Чуде. Но если Жека – синоним зомби, его собирательный образ, то о каком чуде тогда речь. Думаю, что спектакль состоятелен, да, как Моление о чуде, именно потому, что он об этом Чуде свидетельствует. И верное слово найдено – нежность. Они вдвоём, человек и его кот, ещё дышат, это живые души на катастрофическом краю нашего идиотического мира. И спектакль это дыхание доносит до нас на Канале Грибоедова. Мы слышим и видим человека, попавшего в жернова идиотической политики. Слышим голос человека. Доверяем актёру и театру. Это поступок.

  6. AT

    На этой «2 площадке» не было пропаганды, и не было, как мне кажется, у режиссера такой цели. Не знаю, ставил ли он перед собой задачу разобраться, «кто прав – кто виноват», но волей-неволей, находясь на передовой, разбирался. И явно не для того, чтобы развенчивать мифы СМИ в формате закрытых показов «ЦЕХа».
    Перед нами персонаж «основанный на реальных событиях», сидящий там, «внутри», но, как и все – здесь – совершенно не знающий, что происходит на самом деле. Его понимание происходящего формируется новостными сюжетами, разговорами в подворотнях, листовками на улице и т.п., – слышу звон, а где он… Разница только в том, что он не в кресле у ящика сидит где-нибудь в мирном Херсоне или Ростове, а в «конуре», под обстрелом, без тепла и воды.
    У студентов-актёров есть такое упражнение «наблюдение за людьми», вначале показалось, что это оно. Но упражнение не длится так долго. Это «наблюдение» вдруг врывается в реальность и живёт, почти два часа, самостоятельной жизнью. Молодой артист Решетняк не придумал этого героя, он «привёз» его оттуда, – документ, самый натуральный. Причем, документ оживший.
    Может, не каждый поймёт эти “понял?” и прочее словечки, но насколько они узнаваемы, и – интонации, с которыми они сказаны! Узнаваема и беспомощность человека, абсолютно не знающего – дальше-то что.
    Главный герой тут меж двух огней: и в Херсон с клеймом ополченца – ни ногой, хотя по семье скучает, и в Ростов – ни-ни, хотя просит приезжих там, на большой земле, замолвить за него словечко. Большинство сейчас таких – смелости не хватает: отсидеться бы, только не бунтовать.
    Не знаю, в том ли моление о чуде, чтобы кончилась война. Или в том, чтобы мы хотя бы знали правду?.. Объективную правду.

    P.S. Вспомнился «Швейк» в Екатеринбургском ТЮЗе. Есть война, и есть герой (сам Швейк), который в этой войне хочет по-человечески выжить, где-то подстраиваясь под обстоятельства, где-то идя наперекор. Похожи они с Жекой, только тот чуть наглее был.

  7. Анна Кислова

    Ясно, что спектакль – гражданский подвиг режиссера, актера и художника. От этого героя, заброшенного на край света, Жеки веет такой любовью. Я думаю, его матерный монолог – одно из посланий, которые можно было бы оставить потомкам или отправить на Луну. Это и есть “одинокий голос человека”. Жека – лирник, слепой певец нашего времени, калика перехожая, хоть и сидит на месте. Идти-то некуда. Его монолог- это такая “Песнь песней” с кошкой, с автоматами, направленными в лица (“мы пришли защищать ваш выбор”), с материнской просьбой :”Сынок, не езди- там референдум, “с “рукожопыми фашистами”, с площадкой № 1, где еще есть хлеб…И с этой кротостью, кротостью… Жека сам как святой, чистый и прекрасный. А в роли Святого Николая, по-моему, здесь выступает В.В. Путин – все-таки присылает бесплатный хлеб и гуманитарку. И герой хочет к нему со своими соседями, со своим котом, который крыс у него будет ловить. 101 уровень в его монологе. И все это уровни беззащитности. Как бывают уровни защиты – так здесь уровни беззащитности. Сколько их там? Герой снимает шапку и “выходит из образа”, чтобы рассказать то, о чем нельзя говорить нехорошими словами. Не надо выходить из образа, не надо публицистики, не надо вербализовать как мы (уже!), сидя в зале дрожали , плакали, смеялись, прижимались к друг другу плечами. Не надо жидкой лирики после трагедии, от которой у меня почти инфаркт как у собаки. Не надо меня агитировать…Я и так люблю…Конечно ликование от этого художественного уровня и “лазерной” ясности режиссерского ума. Не сказала про художника (Игорь Каневский, он же в роли кота). Его картины на стене – люди из преисподней, точнее в преисподней, алой масляной краской нарисованы, идут на работу, метут улицы…Эти рисунки среднее между фигурами комиксов и первобытным искусством доколумбовой эпохи. Мы здесь все годимся в натурщики.

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога