Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

8 сентября 2017

«ДОНЕЦК» АНАТОЛИЯ ПРАУДИНА НА «РЕАЛЬНОМ ТЕАТРЕ»

В афише «Реального театра» не стоит спектакль «Донецк. 2-я площадка» Анатолия Праудина «коренного» режиссера для «Реального театра». Но сегодня, по сути, фестиваль открывается им. Такое время… Публикуем рецензию М. Дмитревской из № 86 «ПТЖ».

Урок второй. Донецк

«Донецк. 2-я площадка».
Театр «ЦЕХЪ» и Экспериментальная сцена театра-фестиваля «Балтийский дом».
Режиссер Анатолий Праудин, художник Игорь Каневский

Написала родственница с Донецка: «Милая Оличка, опять война пришла в наш город и очень жестоко и подло обстреляли микрорайон там, где я жила. Сейчас там зять. Снаряды попали через два дома от нашего, очень страшная картина. По тв не все показывают, берегут нервы. День было тихо, а вот вечер и до сих пор идут бои… так бахают…» Из ленты Фейсбука третьего дня

Полтора часа Жека (Иван Решетняк), парень в застиранной «кенгурухе» с поднятым капюшоном, варит на сцене украинский борщ, подкладывая в кастрюльку ингредиенты: картошка, раскромсанная на ломти прямо на ладони… соль… лук… крупа… консервы… Варит в режиме реального времени, на технической воде, хотя эту воду в пищу употреблять нельзя. Но снаряд давно разбил водопровод, так что выхода нет — варит на технической, дезинфицируя себя, рюмка за рюмкой, самогоном, в грязной полутемной комнате общаги, на чердаке которой застрял неразорвавшийся снаряд. Разруха, одичание, холод, раздолбанный обогреватель плашмя — от спирали Жека закуривает. Мы, сидящие в кирпичных стенах «ЦЕХа», отделены от него лежащей на полу колючей проволокой. Вот вам и театр… Перед спектаклем Анатолий Праудин, выйдя в тесное фойе, объясняет зрителям, что лучше сразу уйти и не смотреть: ненормативная лексика, запрещенное (и правильно, между прочим!) курение, а главное — то, что и спектаклем-то назвать трудно, раздражит и либералов #незебудемнепростим, и патриотов #крымнаш. Зачем? Не надо. А после спектакля нам предлагают отведать этого красно-ржавого супа. Метафора? Вряд ли, слишком пафосно для бедного театра, который как будто стремится избежать всякой художественности. Но такой режиссер Праудин — у него не художественно и не аналитически получиться не может. И «Донецк» — из серьезнейших, принципиальных впечатлений сезона. Как и «Антитела» — это пример того, как документ может стать больше себя самого и обрести художественные смыслы.

Сцена из спектакля.
Фото — В. Луповской.

Я смотрю спектакли Праудина 25 лет. И до войны, и в первую чеченскую, и во вторую чеченскую, и в русско-грузинскую-2008 я смотрела спектакли Праудина. И он никогда не занимался политикой. Он занимался собственно режиссурой, сценической аналитикой, выяснял в спектаклях свои отношения с верой, с классикой, с собственными глюками, с театральными системами, со Станиславским-Чеховым-Брехтом. Он задавал вопросы и искал на них ответы, но эти вопросы не носили политического характера… Последние годы вопросы как будто отпали. Праудин вошел в период столь жесткого профессионализма и зрелого возраста, что в спектаклях не осталось места для сомнений и рефлексии: он все знал, на все отвечал.

Следовательно, и у нас не было к нему вопросов. Мы смотрели, понимали. Но существовать в театральном поле, где все решено, — не слишком увлекательно. И не это ли путь к мертвому театру, где все правильно, а не летит? Никогда не говорили с ним об этом, но подозреваю: он и сам чувствовал, что вопросы закончились, ответы найдены. Что дальше?

И тогда Анатолий Праудин поехал на передовую. Он и раньше практиковал экспедиции. Изучают «Евангелие от Иоанна», готовятся сделать «Урок первый. Воскресение» — живут в деревне, рубят дрова, постятся и читают Священное Писание. Ставят Маркеса — едут в Колумбию, чтобы почувствовать замедленный ритм персонажей, живущих в бескислородном зное, в постоянной сиесте. Что-то французское? В Париж, в Париж! Ставим «Швейка» — будет Чехия, те местечки, в которых бывал бравый солдат… С годами, казалось, экспедиции становились все более туристическими, и если влияли на спектакли изнутри (несомненно, влияли), то не переворачивали спектакль кардинально. А тут — кардинально. Тут и экспедиция была не по местам боевой славы литературного солдата, а на передовую, на 2-ю площадку под Донецком, куда выехали Праудин, его бывший студент Иван Решетняк и художник Игорь Каневский. Они, оформленные на работу в единственный сохранившийся цех тамошнего химзавода, провели полтора месяца в настоящей войне: там, где стреляют, где только техническая вода, мороз (стоял февраль), нет отопления, где спят в ватниках и шапках, смотрят Россию-24 и варят борщ: картошка, раскромсанная на ломти прямо на ладони… лук… крупа… Естественно, борщ идет под самогон, фрикативное «г», украинское «це ж», мягкое «шо деваешь?», дебиловатые интонации не слишком располагающего к себе героя и долгое первоначальное его недоверие к собеседнику: «Убери, б…, фотоаппарат». Не диверсант ли?

В регионе вообще диверсантомания, и Праудина-Каневского-Решетняка, поехавших однажды в Донецк, поставили к стенке как диверсантов. Спасло чудо. Эпизод этот от себя расскажет герой спектакля Жека в несвежей «кенгурухе», хотя вчера Жека ее постирал, потому что в рукава… в общем, наклал кот Персик, б… такая, уйди… Жека полтора часа варит борщ. И сознание его — борщ: крупа… консервы… укропы-фашики… мать в Херсоне и добрый пожилой начальник Халявин (между прочим, он запросто с Захарченко!), который не дает развалиться заводу, построенному им же по давнему комсомольскому призыву и уже почти полностью растащенному на металл. Решетняк, достоверность и подлинность которого поражают с первых мгновений (сними его в документальном фильме — мы ни на секунду не усомнимся в том, что это парень «из жизни»), дает подробнейшую модель сознания человека из тех самых 86%населения (любой страны). Жека живет своим эмпирическим опытом и одновременно — пропагандой какого-то одного канала. Россия-24, например. Сознание этого мирного Жеки страшно неразвито, наивно, а вернее сказать — наивно и жутковато: Жека не может и не способен сопоставлять (да и лень, да и зачем?), он только описывает. Вот сидел на кровати, пошел вскипятить чай, а возвращаюсь — и на тебе, где сидел — дырка от снаряда, б… Ну не чудо? Опять спасся.

Его рассказ протекает в формах почти житийных (в рассуждениях — смирение и покорность судьбе), повествовательных, лишенных рефлексии. Жизнь «имеет» его, а он отдается ей без вопросов. Сказали: иди, голосуй, скажи республике «да» — будешь получать 20 тыщ гривен. 20 тыщ — это больше, чем семь. В этих пределах Жека соображает. И потому пошел голосовать. Сказали: «Мы теперь будем защищать ваш выбор». От кого? «От фашистов, от укропов. Ты ж проголосовал?» И Жека поверил. Сказали — в ополчении платят 15 тыщ. Это опять больше, чем 3, в которые обратились обещанные 20, — и он рванул. Но быстро вернулся: Жека вообще-то хочет жить, а в ополчении, оказалось, стреляют, можно умереть, и воюет чечен в русской форме с аллахом на прикладе. Но теперь в паспорте у Жеки стоит печать — и в Херсон к матери ему не попасть: первый же украинский патруль расстреляет. И выживает он, один из оставшихся четырнадцати человек нынешнего населения 2-й площадки, в нечеловеческого вида общаге, подкармливая кота Персика, который вот вообще не боится канонады, потому что родился уже во время войны.

Ключевое Жекино слово — «прыг». То он прыг на чердак, то прыг на передовую. Жеке есть что вспомнить: на заводе и в поселке жило десять тысяч народу, детские площадки, крокодилы, бегемоты, статуи разные, голубая ель — ее «Градом» посекло… Он, Жека, резал свиней в приусадебном хозяйстве за 7 тыщ гривен зарплаты (бутылка водки была 20–25 гривен) да еще свежее мяско домой выносил (ну, не досчитаются у свиньи одного ребрышка, так и чего, б…?). Пивко, жареное мяско под водочку с мужиками… Одно слово — райский уголок! Архаическое, темное, изначально бесправное сознание Жеки мерцает картинками утраченного рая.

Сцена из спектакля.
Фото — В. Луповской.

«Швейк» был первым военным спектаклем Праудина, спектаклем пацифистским, наделавшим много шума за Уральским хребтом, когда режиссер заявил, что если бы все были дезертирами, как Швейк, и никто не ходил бы воевать — не было бы войн. В «Донецке», ничего не акцентируя, не педалируя и не трактуя, просто-таки умирая в повествовательных подробности жизни Жеки, — Праудин остается пацифистом. Его Жека — в сущности, пещерный человек, у которого одна цель — выжить. Но эта цель между тем высока и естественна, выше не бывает. Жить!

И анализ сознания своего героя, приятие/неприятие его Праудин делегирует нам (останутся недовольны и либералы #незебудемнепростим, и патриоты #крымнаш). Он делает очень умный спектакль: его всегдашнее аналитическое чувство не имеет здесь открытой публицистической формы комментария, но из реальности, увиденной и изученной «на натуре», Праудин строит модель мира, в котором мы живем. Вот такие люди там. А какие тут? Такие же. А какие на украинской стороне? Не хуже и не лучше. В скобках. Doc. Года полтора назад мне рассказывал человек, вернувшийся из ЛНР. У него там мать. Однажды — стук в дверь. Открывает. Стоят два пацана-срочника украинской армии: «Тетя, мы где?» — «Вот тут, ребята…» — «Как тут? Нас же на учения под Киев везли…»

История Жеки прекрасно ложится на любую почву, поскольку эмпирическое обыденное сознание — универсально и массово. У Жеки по ту сторону фронта фашики (работают матрицы советского кино), у нас — то грузины, то укропы, а к ним — америкосы на постоянной основе. Образ очередного врага, по свидетельствам социологов, — дело трех месяцев телевизионной пропаганды. Но сегодня — грузин/турок враг, а завтра — едем отдыхать всей семьей! И это не только российское сознание, это и украинское: Майдан, не Майдан — были б бабки. Тем более никто точно не знает ничего про настоящую драматургию Майдана и ее последствия. Как и про все остальное. У нас нет реальной истории. Мы — Жеки. 86% — точно.

В скобках. Doc. Только что приезжали друзья из Киева. На зарплату не прожить, не прокормить семьи, и люди идут в армию за куском хлеба. А кажется — будто откликаясь на патриотический призыв власти. Другие мои киевские друзья только глазами по скайпу могут что-то передать мне про свою настоящую идеологическую жизнь, поскольку есть закон о бытовом сепаратизме. Да и я уже мало что могу сказать им со своей стороны и вслух… Говорим о повышении коммуналки… Без имен.

Праудин никогда не был эмпириком, его драматический анализ, передающийся зрителям, — это действительно действенный анализ, а не экзотические картинки. И «Донецк» — спектакль не просто документальный (съездили — записали, обработали вербатим), а по-настоящему художественный, драматический спектакль, потому что в нем есть художественный образ: Жека — Иван Решетняк. Есть герой. И мир вокруг. В этом мире собаки умирают от инфарктов, кот выедает мозг крысе (крысу Жека нам показывает безо всякой брезгливости), завод распродан на металл, но есть хороший начальник Халявин, который платит зарплату и спасает, когда тебя, поехавшего в баню, принимают за диверсанта. И есть надежда на мифологического Путина: пусть он нас возьмет, скажи ему, если ты правда из Питера…

Суп, который варит Жека, — оранжево-ржавый. В таком же охристо-грязном, темноватом «рембрандтовском» колорите идет спектакль. Стену раздолбанной краснокирпичной общаги рыжеволосый Персик (кота изображает медно-кудрявый и бородатый художник Каневский в меховой жилетке на тощих плечах) постепенно разрисовывает изображениями тех, о ком рассказывает Жека: Валера, Тася, Игорь, который не пьет. Персик рисует их, а также умерших от разрыва сердца собак оранжевой краской — то ли краской оранжевой революции, то ли Персик знает, что Жека обожает Ани Лорак и ее песню «Увези меня туда, где оранжевые сны…». Его собеседник из Питера ни фига не знает Ани Лорак. Или придуривается — как можно не знать Ани Лорак?.. По ходу спектакля возникают оранжевые фрески с изображениями святых и грешных жителей 2-й площадки, а Иван Решетняк, рухнувший вусмерть пьяным Жекой на грязную железную общежитскую койку со словами: «Вот такая вот х…», — поднимется уже самим собой, актером Решетняком, полтора месяца прожившим на передовой. Снимет капюшон, переобуется и расскажет про церковь, существующую недалеко от 2-й площадки. А кот Персик в это время создает из листов кровельного железа какое-то ветхое театральное подобие храма.

Это церковь в обычном жилом доме, народу ходит мало, но отец Николай, у которого во время бомбежки умерла жена и погиб брат, просит Господа и за Россию, и за Украину. И именно там, в этой церкви без икон (в таких храмах всегда есть что-то раннехристианское, катакомбное, настоящее) с Иваном Решетняком, как он говорит, случилось чудо: он все услышал в службе, несмотря на то, что церковный хор из трех женщин фальшивил и не попадал в ноты… Он услышал про «возлюби ближнего своего». А отец Николай подарил ему молитвослов православного воина с сугубыми молитвами.

Конечно, эта часть спектакля — чистая проповедь. В законе doc актер выступает от себя, но на самом деле — это проповедь и откровенно концептуальный ход спектакля. До последнего времени Праудин морализаторства и поучения чурался, а вот два последних спектакля, «Семья» и «Донецк», могут быть объединены проповедничеством. В «Донецке», я думаю, создав будто бы безоценочную картину катастрофического мира, он должен был найти выход: для актера — из образа, для себя — мировоззренческий. Указать путь в какую-то точку. Точки на горизонтальной плоскости нет: в Россию пойдешь — правды не найдешь, в Украину поедешь — тоже. Так и возникла точка на вертикальной оси. Катакомбная церковь.

И тут в памяти всплывает «Урок первый», давний спектакль Праудина. Когда первые ученики Христа начинали в финале разбирать глухую стену дома, сооруженную ими же в начале истории для защиты от враждебного мира, в первую же дырку начинал пробиваться свет утра, Новой эры. В стене общежития, где живет Жека, дыра, но в нее не пробивается свет. Жека живет в мире, который стен не разбирает, а только бомбит реальные и воздвигает виртуальные.

— Скажи честно, ты с Украины? — в финале опять не доверяет собеседникам (то есть нам, поскольку весь его монолог — нам, из Питера мы) напившийся самогону Жека. Хотя он и подарил на прощание иконку Ване Решетняку, но кто ж их знает, этих питерских: может, врут, ведь кругом враги, а он, Жека, — в окопе… «Чо ты, б…, не пьешь, не куришь? Ты точно с России?»

В спектакле «Донецк. 2-я площадка» каждой минуте сценической реальности, которая на сей раз «реальная реальность», документальная реальность, заданы вопросы. А мы на них отвечаем. И после спектакля пробуем этот ржавый Жекин борщ. Конечно, кто хочет. Я, например, проглотила несколько ложек. Съедобно, но лучше не есть.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*

 

 

Предыдущие записи блога