Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

17 февраля 2019

ДЕРЕВЬЯ, ПТИЦЫ И ПОРТРЕТ ЛЕНИНА

Выставка Юрия Кононенко в Театральном музее им. А. А. Бахрушина продлится до 10 марта

Она называется «На вешалке крылья не мять». Это строчка из его стихотворения если не совсем дает понять, с кем мы имеем дело, то приоткрывает щелочку. А имеем мы дело с ярчайшим российским художником второй половины ХХ столетия, создавшим свой мир — живописный, графический, театральный. Колючий и странный мир, в то же время исполненный таинственной жизнеутверждающей силы. Стоит пообщаться с его картинами, как настроение меняется, груз житейских тяжестей теряет в весе. Будто тебя продули-прочистили и выпустили в мир новеньким. И ты изумляешься, ибо видишь то, чего раньше не различал. Зависающих в воздухе птиц. Не каких-то ворон, ласточек или голубей, а птицу вообще, птицу — символ и знак. И мучаешься: что за знак? Пытаешься разгадать его работы, как ребусы. Почему в его графике столько столбов, свай, бревен? Да потому, что он видел это вокруг, он же в Сибири рос, такое было пространство. Полгода — снега́, бездорожье. Молчаливые мрачные лица. Заборы с вышками и без. И персонажи, и предметы — словно увидены через торосы, через слой льда (Байкал недалеко от Иркутска, где он жил). Художник обычно не давал названия своим работам. Он подписывал их свободным нерифмованным стихом.

Забытые дороги
Долго храню —
Все рисую себе талисманы.
Как сапожник, гвозди вбиваю
В чужие изношенные пути.

Эти строчки — инструмент, необходимый ему для постройки своего мира, как кисти и шпатель. Спустя годы после смерти художника его семья собрала эти стихотворные подписи и издала книжечкой, и стало очевидно, что Кононенко и в этом — мастер. Прожив многие годы в Сибири, он помнил не только ее пейзажи, но и суровое одиночество, и скудный быт. Сам лет до сорока бедствовал, не имел своего жилья, не на что было купить необходимые для работы материалы — писал на обоях, на чем придется. И все в его картинах, графике и поэзии пропитано сочувствием к человеку, пониманием его заброшенности и зыбкости бытия. Он прощал миру его несовершенство и любил его, как может только истинный гуманист.

Вот дерево — оно одно.
И птица, что к нему летит,
Одна.
Шел снег.
Шел день.
И вечер наступил,
И камень по душе поплыл
К другой душе.
Он медленно всплывает.
Пусть тяжело,
Но все равно — живой.

Художнику и поэту Кононенко был дан еще и театральный дар. Студентом Иркутского политехнического вместе со своим другом Юрием Погребничко он пришел в самодеятельность. В те времена (60-е годы) педагоги ведущих творческих вузов ездили на периферию отсматривать талантливых молодых ребят. В Иркутск приехала режиссер и педагог Роза Сирота, работавшая с Товстоноговым. Она и направила в ЛГИТМиК двух юных талантов — Юру Кононенко и Юру Погребничко. Так Кононенко начал учиться на художественном отделении ЛГИТМиКа у Николая Павловича Акимова. Известна фраза, сразившая Николая Павловича. Он спросил Кононенко, зачем тот приехал. «Жизнь, которая вокруг, меня не устраивает, поэтому хочу жить в театре», — ответил абитуриент с инженерным дипломом. Акимов засмеялся — и Кононенко был принят. А его друг Погребничко поступил в тот же ЛГИТМиК — к Андрушкевичу и Сироте на актерско-режиссерский.

Творческий тандем двух Юриев оказался пожизненным: продержался больше тридцати лет — до самой смерти Кононенко. Где бы ни ставил спектакли Юрий Погребничко, он звал оформить их своего верного друга. Новокузнецк, Омск, Брянск, Владимир, Петропавловск-Камчатский… Городов и театров было много, и спектакли были весьма заметные. Но начальству они не нравились, и их или не выпускали, или снимали после двух-трех показов. Вот запись одного выступления на художественном совете: «Я вот сидел и смотрел, даже по щекам себя хлопал, все спрашивал себя, что совесть мне подсказывает. У нас каждая интеллигенция поступает так. Вы мне доставили удовольствие. И мы уже это посмотрели. Спасибо. А людям это не надо. Пока рано…»

Где их поняли, так это в театре на Таганке. Там в 1981-м был поставлен их самый известный спектакль «Три сестры». Юрий Любимов даже перенес его на новую большую сцену. В последнем акте открывалась задняя стена, играли духовые, маршировали солдаты. Это было незабываемо… Но два Юрия — Кононенко и Погребничко — были гостями третьего, и для Любимова они были лишними.

Свобода (если она вообще может быть) пришла к ним в 1987-м, когда Погребничко получил Московский молодежный театр на Красной Пресне, бывшую студию Вячеслава Спесивцева (ныне — театр «Около дома Станиславского»). Студия принадлежала горкому ВЛКСМ, но уже шла перестройка, и комсомолу было не до театра.

Молодежную труппу оставили, добавив несколько опытных актеров, а репертуар обновили полностью. Ставили классику: чеховскую «Чайку», «Лес» Островского, «Женитьбу» Гоголя, «Винни-Пуха» Алана Милна, «Три мушкетера». Из современных — «Старшего сына» Вампилова. Кроме «Мушкетеров», все спектакли шли под другими названиями. Например, «Лес» назывался «Нужна трагическая актриса», и это признание в бескорыстной любви к театру идет по сей день, только в последней редакции актриса нужна драматическая. Сценография Кононенко была многослойной. При том формате, при крошечной глубине сцены они с Погребничко исхитрялись дать столько планов и столько намеков, что спектакль обрастал совершенно новыми смыслами. В деревянном балконе, возвышавшемся над сценой, угадывалась лагерная вышка. А ворота, медленно затворяющиеся в финале за всеми персонажами, вызывали ком в горле. Для понимающих — на досках пола можно было рассмотреть ряд цифр: лагерный номер Солженицына. Да и распределение ролей нетривиальное: две женских — помещица Гурмыжская и ключница Улита — были отданы мужчинам. Не ради столь распространенного ныне фарса, а со смыслом и намеком: в лагерном театре мало женщин, недаром же «нужна актриса». Аркашка Счастливцев (бесподобный Валерий Прохоров) быстро натягивал платье, бюст — и становился Гурмыжской.

Погребничко и Кононенко сочиняли спектакли, создавая пространство. Дзен-буддизм и Дао были не чужды им обоим. Как символ вечных поисков своего пути, в спектаклях часто лежали рельсы. В «Винни Пухе» (идет под названием «Вчера наступило внезапно») вдоль задника — кирпичной стены — проложен всего один рельс, и по нему катится тележка. Почему один? Чтобы зритель задумался: а что там, за кирпичами?

Придумывая сценографию, Кононенко не делал макетов, а обживал маленькую сцену на Вознесенском переулке с помощью простых, часто даже неказистых предметов: гипсовых статуй пионера и девушки с веслом, пианино со снятой декой, раздербаненных старых кроватей с сеткой. Этот образ мира несовершенного, потерянного, какого-то сиротского был и в его картинах, и особенно — в графике.

Выставка в Музее Бахрушина занимает два зала. Помимо живописных полотен и графических листов, глаз радостно ловит приветы из театра «Около…»: столб с портретом Антона Павловича, ружьем и чайкой — отсылка к спектаклю «Отчего застрелился Константин» (по пьесе «Чайка»); две большие, в рост человека, хара́ктерные куклы, подвешенные куратором выставки Надей Плунгян под потолок; воздушное платье из белого гипюра — кажется, из той же «Чайки»; витрины с множеством малоприметных, но необходимых Кононенко предметов: фотокарточек, каких-то щеточек, узеньких кожаных ремешков. А проход к залу, чтобы посетитель не потерялся, указывают «заземленные» воздушные шары, черные и золотые, с изображением щенка («…И маленький щенок/ С потухшим ликом/ Стучится в дом…»).

В экспозиции много портретов — мужских и женских. Он называл их «ликами». Портреты не стремятся к сходству с моделью, они угадывают суть человека, его тайну. Мужские лики суровы, со сжатым ртом и твердым подбородком. К таким не подойдешь без повода. Изящны у Кононенко только женщины. Особенно воздушны обнаженные — «нюшки», как он их называл, — абсолютное упоение женской красотой. Все «нюшки» Кононенко поэтичны и прекрасны, как мифические существа.

Особая роль на выставке отведена Ленину. Его портрет висит в «красном углу», и входящий сразу видит нечто удивительное и несколько пугающее. У этого портрета интересная история. Он появился в 1967-м, когда отмечали 50-летие Октябрьской революции. Атмосфера подготовки к большому государственному празднику тяготила Кононенко. Он жил тогда в Новосибирском академгородке, в общежитии, преподавал в школе. В какой-то газете его внимание привлекла фотография Ленина. Необычная. И он, чтобы освободиться от всего этого, сделал с нее портрет маслом. Довольно большой. Портрет увидел один комсомолец и на следующий день говорит: «Знаешь, я не спал всю ночь и думал: это же он, Ленин, смотрит так на нас и спрашивает: ну что? Давай его покажем». Дали им черную «Волгу», и повезли они этого Ленина в Новосибирск, в обком комсомола. «Зачем я согласился?» — ругал себя Юра, а парень его успокаивал: «Я тебе добро хочу сделать — может, даже комнату дадут». А комсомольское начальство глаза от портрета отводит и художника допрашивает: читал ли он собрание сочинений Ленина? Кононенко отвечает, что да, читать Ленина начал, а в институте они даже «Капитал» проходили. Отправили его комитетчики обратно, а портрет оставили. Обещали позвонить. А через два дня приходит к нему знакомый геолог, пожилой человек, член обкома партии: «Что ты наделал, Юрка?!» Рассказывает, что на бюро обсуждали, как поступить с портретом и с автором. Пригласили двух художников из Новосибирского союза художников, спрашивают: Ленин ли это? А те в ответ: «У нас только семь человек имеют право рисовать вождя!» И Кононенко вернули портрет с тем, чтобы он его никому не показывал, не замазывал, не уничтожал и хранил вечно. В результате Кононенко пришлось уехать из Новосибирска. И больше он никогда не писал портретов вождей.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога