Петербургский театральный журнал
16+

27 декабря 2014

БОГАТЫЕ ТОЖЕ ПЛАЧУТ

«Из жизни марионеток». Ингмар Бергман.
БДТ им. Г. А. Товстоногова.
Режиссер Анджей Бубень, художник Олег Головко.

С фильмом Бергмана «Из жизни марионеток» у меня складываются странные отношения: я пересматриваю его раз за разом, потому что никогда не могу вспомнить, смотрела ли раньше. А пересмотрев, тут же забываю. Он кажется тягучим, медленным, расфокусированным, его трудно смотреть и еще труднее вспоминать. В памяти остаются картинки — холодные черно-белые или чувственные черно-красные. Этот фильм завораживает внешней красотой, но оставляет неприятное брезгливое ощущение: как будто подглядел в дверную щелку откровенную до неприличия сцену. Только непристойным занятиям предавались не человеческие тела, а души. И от того, что ни герои, ни ситуации, ни проблематика не вызывают идентификации, чувство гадливости не перерастает в сладкое запретное эротическое переживание, как бывает при просмотре некоторых других фильмов Бергмана. Автор проводит отстраненное, беспощадное и очень субъективное препарирование отдельно взятой человеческой души, а заодно и узкой социальной прослойки. Кажется, Бергмана больше интересует то, какими средствами преподнести эту психо-криминальную историю, чем ее содержательная сторона, и во время работы над «Марионетками» сценарист был подавлен режиссером.

Анджей Бубень — режиссер, для которого основным выразительным средством является слово. Потому сценарий Бергмана становится для него материалом на сопротивление, а где-то и ловушкой. Кажется, что с текстом произошла странная метаморфоза: фильм оставляет впечатление немногословности, гнетущей тишины, потому что все внимание сосредоточено на картинках; а спектакль вдруг оказывается многословным, воспринимается практически как радиотеатр. В фильме Бергмана актеры не являются главной единицей режиссерского языка, гораздо важнее цвет, свет, композиция кадра и атмосфера. В театре актеры выходят на первый план, режиссер кропотливо выстраивает взаимоотношения персонажей, пытается протянуть их истории, ищет психологические мотивировки. И тут сценарий Бергмана дает сбои, обнаруживается недостаточность фактов, связей, мотивов. Особенно очевидным это становится к финалу. Остаются вопросы, основной из которых — а не устарела ли проблематика этого материала?

О. Белинская (Катарина), Д. Воробьев (Эгерман).
Фото — Стас Левшин.

Бубень вытаскивает историю, которая у Бергмана растворена в общей ткани фильма и, кажется, не так уж важна, но именно в сюжете и во взаимоотношениях персонажей театральный режиссер находит актуальность. Бубень рассказывает историю про тотальное и разрушительное неблагополучие благополучных людей. Про кризис середины жизни современного яппи. Для режиссера принципиально то, что мир Эгерманов — это мир состоятельных людей, у которых вроде как и проблем-то нет. Но подлинный глубокий кризис случается не во внешнем мире, а внутри человека. И вот тут никакие антикризисные меры не помогают, процесс разрушения идет своим неконтролируемым ходом.

В спектакле есть три персонажа, переживающих внутренний разлом, по ним и проходит основной конфликт: убийца Петер Эгерман (Дмитрий Воробьев), его жена Катарина (Ольга Белинская), ее задушевный приятель и компаньон Тим (Александр Кудренко). Есть еще четвертый персонаж, врач-психолог Йенс Могенс (Анатолий Петров), у которого, в отличие от ведущих героев, нет никакой драмы, кажется, что он надежно законсервирован в своем благополучии.

А. Кудренко (Тим).
Фото — Стас Левшин.

То самое общество, марионеткой которого, по Бергману, становится Эгерман, в спектакле представлено героями Белинской и Кудренко. Они — олицетворение мира успешности, стиля и респектабельности. Не какая-нибудь попсовая гламурная тусовка, а качественная элита. Они дорого одеты (костюмы Светланы Матвеевой поражают воображение не театральным, бутафорским, а истинным шиком и роскошью) и умеют с изящной небрежностью носить свои наряды. Пьют дорогие напитки, говорят о работе и ведут светский образ жизни («таких приемов на этой неделе у нас еще пять»). Эти персонажи «прелестных картинок» принимают красивые позы, манерно произносят красивые фразы, но изнутри их разъедает совсем непривлекательный недуг — кризис среднего возраста. У каждого из них своя драма, актеры вместе с режиссером «договаривают» бергмановские истории, едва проявленные в фильме, превращая их в полноценные сюжетные линии. Для Тима собственная гомосексуальность является неразрешимой проблемой, которая только обостряется от неразделенного чувства к супругу подружки. В моем зрительском опыте это первый случай изображения на отечественной сцене гомосексуализма без пародийной окраски. Для Кудренко главное в его персонаже то, что на клубок еще юношеских комплексов и непроработанных проблем, таких как нетрадиционная ориентация, неразделенная любовь, неизжитые романтические представления, вдруг накладывается новая, все разрушающая беда: Тим обнаруживает, что он стареет. По внутреннему самоощущению он еще не успел вырасти, он маленький мальчик, который стал превращаться в старичка, так и не достигнув зрелости. И это воспринимается им как катастрофа.

Сходная причина кризиса и у героини Ольги Белинской — она открывает для себя мимолетность, конечность и зыбкость всего: любви, жизненного уклада, вещей, людей. Актриса «вытаскивает» из сценария и усугубляет историю угасания любви, которую переживает Катарина. Драма, неизбежная в любых отношениях: один еще продолжает любить, а другой уже разлюбил. Катарина привычно сладко спит на своем муже, еще не заметив опасных симптомов равнодушия, пришедшего на смену страсти. А он уже воспринимает эту близость как захват, пытается выбраться из-под тела жены, ставшей обузой в прямом смысле. Она пытается преодолеть его все усиливающуюся нелюбовь, допытаться, что происходит, то лаской, то яростью прорывается к нему, но с каждым днем сделать это все труднее. Потому что с ним происходит такая понятная и непреодолимая вещь — он остывает. И тут ни он, ни она, ни они вместе не могут ничего исправить. И корень зла Катарина видит в том, что она не родила ребенка, а потому они оба не смогли повзрослеть, сами остались детьми, которым требуется забота. Вместе с осознанием непрочности любовных связей Катарина понимает и мимолетность всего в мире, в первую очередь самой жизни. Это и есть зерно ее кризиса, как и Тим, она ощущает катастрофу приближающейся смерти, ведь они еще не были взрослыми. И Катарина и Тим — марионетки, а еще точнее — куклы Барби, замкнутые в своем красивом и благополучном мире, и только душевный кризис делает их живыми.

Д. Воробьев (Эгерман).
Фото — Стас Левшин.

Совсем не таков Петер Эгерман в исполнении Дмитрия Воробьева — он никогда и не был марионеткой. Герой Воробьева из другой среды, в нем нет ничего от гладкой холености и благополучия остальных персонажей: дорогой костюм плохо сидит, пальто неряшливо болтается, он не принимает красивых поз и не манерничает. Сюжет, который нам рассказывают персонажи, в своей риторике не совпадает с тем, который перед нами разворачивается. Они говорят об Эгермане, как о «золотом мальчике», который безмятежно наслаждался своим положением и жизнью и вдруг сломался. Психолог считает, что даже убийство он совершил исключительно потому, что внезапно ненадолго выпал из своей среды, и вся трагедия Эгермана — случайность. Но с первого же появления Эгермана — Воробьева понятно, что этот человек давно и безнадежно пытается выбраться из кризиса, что внутренний распад и рефлексия — его привычный удел. Он скорее персонаж Достоевского, чем Бергмана, и шаг за шагом идет к своей катастрофе. Ни о какой внезапности или случайности его драмы говорить не приходится. «Мне скучно», — признается Эгерман жене, но его скука совсем не похожа на ту, которой мучился киногерой. Там молодой, холодноглазый, капризный, как избалованный ребенок, Петер (Роберт Атцорн) томился скукой, возникшей от пустоты и пресыщения, растравлять свою тоску стало для него забавой, извращенным удовольствием. Скука Эгермана — Воробьева — тотальная и безысходная. Он не смакует свои переживания, а изо всех сил пытается справиться с ними, но не может. Если в фильме для Эгермана убийство проститутки — это возможность расправиться с женой и собственными комплексами, то для героя Воробьева — попытка ощутить себя живым, бросить вызов смерти, перестать от нее убегать и повернуться к ней лицом.

Спектакль развивался совсем по другой траектории, чем фильм Бергмана, совсем другие темы интересовали режиссера, и потому финал оставляет в недоумении. Речь психолога Могенса, в которой он резюмирует поступок Эгермана и объясняет его фрейдистскими причинами, а именно — давлением властных жены и матери, ничего не проясняет в той истории, которую рассказывали Бубень и Воробьев. Потому что на Эгермана никто не давил, кроме него самого, тут вообще все мучились схожими проблемами, и убийство проститутки не только не случайность, но закономерность. Смерть должна была появиться на сцене. А заключительный монолог медсестры о том, как хорошо ведет себя в лечебнице убийца, звучит с непристойной благостностью. Это финал не той истории, которая перед нами разворачивалась, и не того Эгермана, которого сыграл Дмитрий Воробьев.

Комментарии (7)

  1. Надежда Таршис

    Ещё добавлю, что у Бубеня и само слово театральный мотив. Вот юный Арсений Ворорбьёв врезается в спектакль, как нож в масло, со своим отстранёённым комментарием, отчётливым и самоценным; моментально ты воспринимаешь всё действие как целое, с этими марионетками у жизни на весу. И ещё скажу о мастерски развёрстанном пространстве Малой сцены, с персонажами-”запасными игроками” по бокам; со значимым вторым планом “за стеклом”. Согласна, что идентификации с происходящим ждать не приходится, она и не планировалась. Нам включают “красную лампочку”, мужественно показывают край, который ещё не виден в нашей ржи. Эффективный в этом смысле, впечатляющий ансамбль: Непременно нужно сказать об Елене Поповой, её эпизод серьёзного удельного веса. Конечно, это не о людях, которые “с жиру бесятся”, отнюдь.

  2. Юлия

    Очень странный текст.полное ощущение,что сделан на “скорую руку”.жаль

  3. Марина Дмитревская

    Это спектакль, “приличный во всех отношениях”, добротный, но архаичный, и — соглашусь с автором статьи — сбоит сценарий Бергмана. Объяснять, что под покровами респектабельности нынешнего человека таится вирус убийства и террора, что Фрейд не дремлет, а все преступные мотивы и мотивы вообще идут из детства и подавленной женщинами воли мужчины, — это как-то по нынешний временами наивно. Сегодня все острее, давно немотивировано, спонтанно (психологи исследуют этот феномен) и совсем не всегда по Фрейду. И уж точно — не словами. Когда в финале спектакль приходит к нравоучению и словесному резюме — теряешься…
    Да, спектакль красив, сделан, продуман, выстроен.Но верно ли распределение? В фильме Бергмана ходили персонажи, к самоанализу несмопосбные, хотя много рассуждающие. Дмитрий Воробьев настолько глубокий актер, он способен к таким глубоким мотивациям, что ему совсем не требуется недалекий врач-психиатр и туповатый следователь. ОН сам себе и следователь, и психиатр, этакий чеховский Иванов, заплутавший в недрах самого себя. А на это материала не хватает — и драматургического, и режиссерского. Да, А. Кудренко тоже актер превосходный, и Тима играет блестяще. Но не больше ли скажут нам о персонаже такого плана пьесы Уильямса?.. Прекрасной актрисе Ольге Белинской дано избыточно много “декоративных” (очень красивых) мизансцен, они с Воробьевым существуют как бы в разынх планах — он статично и самоуглубленно, она – декоративно, а этого явно не достаточно для того, чтобы прочесть драму Кристины…
    Если представить, что мы сидим в театре конца 80-х — как бы все будет нормально… НО мы в другом времени. В котором — либо глубже, либо — острее и яростней…

  4. Юлия

    Вот ничего не понимаю:)))) может быть,дело все же в личностной способности “видения” каждого?каждый видит ровно столько,сколько ему отпущено увидеть?не вникая в саму суть прлисходящего,а руководствуясь клишированными ощущениями,выстроив и встроив их в стройный ряд происходящего на сцене?фрейд?нравоучения?архаичность,острота и яркость?… Есть у этого спектакля один феномен,возникший с самого момента его появления: он проникает в самую душу,но не внедряется в нее сразу и безоговорочно,вроде бы не меняет ничего в жизни.но в течение достаточно долгого времени увиденное на сцене проникает в самые потаенные глубины,подобно вирусу начинает разьедать мысли… “это не моя история..”- приходилось слышать от многих,но через некоторое время… Мы сами боимся узнать себя в том,что увидели. Находим объяснение всему и ставим точный диагноз. Нам не хватает адреналина для оправдания увиденного. А тягучий сироп тончайших эмоциональных вибраций раздражает и не находит отклика. Кто-то останется навсегда с этим ощущением скуки и раздражения,а кто-то выйдет навсегда измегившимся,хотя вряд ли заметит это сразу…Наверное,слишком просто было бы ставить этот материал лишь для того,чтоб в очередной раз поведать про порушенную респектабельность и груду комплексов.

  5. Марина Дмитревская

    Юлия, Вы как-то очень личностно относитесь к спектаклю. К другим тоже так?)
    И вот идет время. Никого кроме Воробьева ф уже вообще не помню… Но помню я Воробьева, а не его героя…Героя помню – Тима-Кудренко. Так что насчет глубокого внедрения туда-сюда в сознание-подсознание — это эффект не для каждого, кто посмотрел. Вы правы, каждый видлит столько, сколько ему отпущено, но не менее сильный профессиональный грех – видеть то, чего нет))

  6. Юлия

    Да,Вы правы…болею….и к другим – тоже…. И к Бубеню, и к Персевалю, и к Някрошюсу…и к многим и многим… Может быть,пройдет со временем…MKC$

  7. Евгений Авраменко

    Вика, я не думаю, что по замыслу режиссера финальную речь доктора — А. Петрова мы должны воспринимать буквально. Режиссерскими средствами очень уж усилена нарочитость этой речи: и фронтальная мизансцена, и микрофон, и публицистическая краска в игре актера. Я воспринял это как специально “притянутое за уши” резюме — чтобы персонажам найти более-менее достоверное объяснение инцидента и успокоиться. Вот фильму Бергмана такое объяснение доктора — А. Петрова куда более подходит. Роберт Атцорн в роли Петера Эгермана гораздо моложе героя Воробьева, выглядит инфантильным, подавленным женщинами; и здесь латентная гомосексуальность, отсутствие отца, внутренняя подчиненность женщинам — о чем говорит доктор — более очевидны.
    Режиссер, выстраивая тончайшие связи между персонажами, хочет сказать, что человеческое поведение — та материя, что не всегда можно объяснить словами. Здесь не может быть некой объективной истины. И видеопроекции, развертывающие перед нами портреты героев с разных углов зрения, — не это ли “проговаривают”?
    Не могу сказать, что выстроенные Бубенем отношения между персонажами мне во всем близки и понятны, как зритель я более откликаюсь на фильм Бергмана. Но очевиден, по-моему, вектор: в фильме причины убийства Петером проститутки — более распознаваемы, их более легко поверить в параметрах физиологии и психиатрии. Там более замешано инстинктивное начало. А в спектакле проблемы героя будто бы более сдвинуты в сторону психологического.
    Очень точен А. Кудренко в роли Тима. Актер транслирует душевную боль персонажа, надломленность — без педалирования однополых особенностей.
    Изумительна Е. Попова, европейская манера игры и рациональное обаяние которой пришлись впору этому спектаклю.
    Единственное назначение, которого я не могу понять, — Е. Чудаков в роли следователя. Добродушный старичок с интонациями сельского батюшки как-то не вписывается в холодноватый остраненный стиль рационального спектакля. Этот следователь по природе своей — приземленный, понятный, “человечный” человек, и если его функция — раскрывать персонажей, не слишком ли это прямой ход?

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога