Петербургский театральный журнал
16+

28 ноября 2017

БЕЗ КРЕМОВЫХ ШТОР

«Дни Турбиных». М. Булгаков.
Свердловский академический театр драмы.
Режиссер Александр Баргман, художник Владимир Кравцев.

Да, ни штор, ни уютного абажура у этих Турбиных нет. Из штор Елена сшила себе юбку. Вместо абажура — шикарная некогда, видимо, люстра с подвесками, которую полковник Турбин выносит, изящно кружась, на авансцену, да так и бросает там валяться.

Пространство, в котором поселили Турбиных постановщики спектакля режиссер Александр Баргман и художник Владимир Кравцев, — полигон истории в один из самых, может быть, трагических ее моментов, тектонических сдвигов. Пустой ангар большой сцены театра, максимально раскрытый в глубину и высоту, перерезают две огромные с ржавыми пятнами стальные поверхности, утыканные винтовками, торчащими дулом вперед. Они будут со скрежетом сдвигаться, расползаться, меняя не только мизансцены, но и дислокации политических событий. Весь пол усыпан какими-то обрывками, перьями, взлетающим чуть что пухом — мусор Истории явлен буквально. На сцене есть и домашние вещи — пианино с рядом слегка оплывших свечей на крышке, сваленные грудой венские стулья, появится и одинокая гимназическая парта, и даже стол с белой скатертью, уставленный бутылками и рюмками. Но в этом масштабном историческом универсуме все они видятся такими маленькими, случайными, незначительными.

Сцена из спектакля.
Фото — В. Балакин.

Куда менее значительными здесь оказываются и люди. Алексей Турбин Игоря Кожевина, длинный, щуплый, хоть и с отличной выправкой, приятный молодой человек, много кричит, крушит в истерике мебель, временами кажется многословным. Елена Алены Малковой — симпатичная женщина с ямочками на пухленьком круглом лице и слегка небрежной рыженькой прической, резко ходит, заложив руки в карманы кремовой юбки, отчаянно пьет водку, поет пьяным хрипловатым голосом романс «Я вас ждала с безумной жаждой счастья», временами раздражается так, что швыряет стулья. Удивителен первый выход Шервинского. Александр Хворов выпархивает из-за кулис и, точь-в-точь Костик из «Покровских ворот», начинает делать вокруг Елены разные балетные прыжки и пируэты. Юный, юркий, маленький, полный какой-то подростковой энергии, совсем не оперный красавец и не статный адъютант гетмана всея Украины. Образы самого гетмана у Бориса Горнштейна, как и Лариосика у Антона Зольникова, здесь настолько жанрово заострены, что каждый в своем роде предстает чуть не клоуном. Один показывает фокусы своей утрированной неловкости, другой то танцует с картой Украины, как с плащом тореадора, то в кальсонах, босиком, с полностью замотанной, включая лицо, головой мычит что-то о манифесте. Настоящими клоунами являются в сцене отъезда гетмана два немецких офицера (Ильдар Гарифуллин и Сергей Заикин), которые выплывают, как из преисподней, откуда-то снизу, с приклеенными бакенбардами, дергаными жестами и смешащими ломаными голосами.

Сцена из спектакля.
Фото — В. Балакин.

Жизненная укорененность героев тоже оказывается под вопросом. Мышлаевский в исполнении Вячеслава Хархоты — самый харизматичный и полный жизни персонаж (реплика, брошенная ему Еленой: «Я бы за вас не пошла, Виктор», провисает — Шервинский в смысле мужских достоинств и рядом не стоял), провозглашает в первом акте, что народ, который «не народ, а банда цареубийц», пороть надо. А во втором, хоть и стыдливо ерничая, уверенно обосновывает необходимость перехода к большевикам. Елена в первом акте так истерично бросается на своего вполне «крысиного», хотя и эффектного в исполнении Александра Борисова, мужа, что тот вынужден отдирать ее, вцепившуюся в его шинель, как Вершинин Машу. А во втором Елена без тайных сомнений заявляет, что мужа «не любила и не уважала никогда», и когда Тальберг, в абсолютном соответствии, между прочим, со своим обещанием, возвращается за ней ровно через два месяца (театром выбран длинный вариант пьесы с четвертым актом), она спокойно объявляет о новом замужестве и лично присутствует при сцене, когда Мышлаевский грубо вышвыривает бывшего мужа за дверь. Повисает в воздухе торжественная, но не имеющая внутренней выстраданной силы речь Алексея о Боге и рае, да и в момент объявления о бегстве гетмана понятны сомненья юнкеров и офицеров — человеческой мощи командиру явно недостает. Свои темы есть у Ширвинского, Лариосика, Студзинского (Константин Шавкунов), все они подчеркнуто незначительные, придуманные, неуверенные.

Однако вся семейная история Турбиных — лишь первый план действия, в физически-пространственном смысле в том числе. Другой план — тот, что творится в глубине, на второй и третьей полосах сцены, и где действуют массы. То поет хор юнкеров, которым дирижирует полковник Турбин. То пробегают нестройной толпой петлюровцы. То большевики ломом раскалывают ледяную стену, вырастающую к финалу в глубине. Чуть глубже мертвые в белом исподнем встают в свои шеренги и смотрят в молчании на героев и зрителей (Алексей, когда приходит его время, тоже в белом, спев под собственный гитарный аккомпанемент «Сам Господь по белой лестнице поведет нас в светлый рай», пополняет их ряды). Но не только конкретные люди, «массы» также не становятся главными акторами в мировом поступательном движении, и они видятся здесь, с исторической дистанции, мелкими, муравьиными образованиями.

Сцена из спектакля.
Фото — В. Балакин.

Основная сила исходит из самой потаенной сценической глубины. Оттуда, установленные на самом заднике, вспыхивают рефреном, прорезывая слепяще-ярким светом все пространство сцены и зала, огромные фонари — как «желтые глаза дьявола» из пьесы Кости Треплева (художник по свету Тарас Михалевский). Сила их воздействия подкрепляется специфическим ухающим, локальным, сотрясающим все мощным звуком (музыка спектакля, в целом, — подборка из популярной классики — к сожаленью, чувственно-иллюстративна и не работает на этот общий мировоззренческий посыл спектакля). Что люди? Что массы? История творится в самих недрах мировых сил, неподвластных не только контролю, но даже разуменью. Она несоизмерима ни человеку, ни людям, ни целым народам.

В год столетия событий, отраженных в спектакле, в социальном воздухе особенно обостряются вопросы: чем была революция? как она могла произойти? кто виноват в этой национальной катастрофе? Театр дает свой ответ. Он, что делать, не оптимистичный, но честный. И когда в финальном акте мы видим вместо нарядной елки раскладную лестницу с редко привязанными еловыми ветками; косо на булавку прикрепленную Лариосиком к кулисе рождественскую звезду; заикающегося калеку Алешу (Кирилл Попов), совсем почти ребенка, но уже изуродованного, с дергающимся лицом; растерянную Елену с новоиспеченным мужем-мальчиком; искусственно хорохорящегося Мышлаевского с суицидально настроенным Студзинским, — всех становится действительно жаль.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога