Петербургский театральный журнал
16+

19 ноября 2016

АНТИГОНА РЕШАЕТ УМЕРЕТЬ

«Антигона». Ж. Ануй.
Башкирский театр драмы им. М. Гафури.
Режиссер Фарид Бикчантаев, художник Альберт Нестеров.

Строительные леса, фрагменты величественных колонн, квадраты окон (некоторые застеклены, некоторые пусты), черно-белые панорамные фотографии в глубине — такие можно увидеть в реставрирующихся старых церквях и дворцах. В таком многозначном пространстве (художник Альберт Нестеров), отсылающем одновременно и к ситуации, в которой оказываются герои «Антигоны» в начале пьесы (город зализывает раны после гражданской войны), и к мыслям о парадоксальном сочетании вечного и хрупкого, устойчивого и зыбкого, исторического и сиюминутного, разыгрывается башкирский спектакль. Над головой персонажей — тяжелые камни, сваленные кучами в полиэтиленовые навесы, закрепленные на стропилах, в самом финале сверху посыплется земля, но одинокий Креон как будто бы не заметит, как прохудилось его царство.

Спектакль начинается с пролога: немолодой худенький сутуловатый человек поднимается по лесам наверх; там, на маленькой деревянной площадке, он поставит пластинку с убаюкивающей мелодией и начнет свой рассказ. Благостность и вкрадчивый голос этого Хора (Алмас Амиров) обманчивы и несколько сбивают с толку: кажется, что все так и будет — немного, что ли, понарошку. Но саму историю бунта Антигоны расскажут строго, скупо и местами яростно. Хотя, по итогам, окажется, что история, скорее, о Креоне, об устройстве жизни и власти, о долговечной системе, в которой Антигона — лишь эпизод, вымаранный и забытый.

Л. Галина (Антигона).
Фото — Р. Шумнов.

Антигона (Лилия Галина) — маленькая своенравная дикарка. В самом начале она вовсе не кажется отрешенной — она взбудоражена, язвительна, меряет сцену прямыми линиями резких шагов. Вот она устраивается рядом с Исменой (Гульмира Исмагилова) — красавицей в современном модном платье. Та виновато льнет к ее шее, но Антигона дергается, не дается. Хотя нет-нет, да и сама дотронется до плеча сестры и вдруг накрутит ее рыжие кудри на свой палец — тут уже не нежность, а целая россыпь и женских, и подростковых чувств — обиды, зависти, презрения. Вот трое близких людей прильнули к окну — прямая, как статуя, кормилица (Алсу Галина-Гафарова) с невозмутимым лицом (кажется, она только что сошла со страниц античной трагедии, правда, в руках у нее — плюшевая собака воспитанницы), Исмена и влюбленный увалень Гемон (Ильсур Баимов). Антигона поодаль, слишком далеко. Молодость, почти «детскость» Антигоны особо видна в пластике — в том, как она, маленькая, постоянно встает на цыпочки, покачивается, тянется вверх, будто старается дорасти до масштабов трагической героини. У нее не очень-то получается — слишком торопливо и наивно отодвигает она ничего не понимающего жениха к дальней колонне, слишком торопится объяснить ему что-то и резко прикрывает глаза рукой — так делают испуганные дети. Сцена прощания с Гемоном — о том, как девочка расстается с мечтой: взяв жениха под руку, она «дирижирует» их прогулкой, в одном ритме, шаг в шаг они прогуливаются, будто любящие супруги на бульваре в субботний день.

Впрочем, в первом акте характер героини только заявлен, из сцены в сцену мы видим одну и ту же Антигону, ее решение похоронить тело брата во что бы то ни стало кажется интуитивно-безотчетным. И только в знаменитой сцене последнего разговора с Креоном происходит качественное изменение. Сломленная откровениями терпеливого и по-отечески снисходительного, почти до нежности, царя, Антигона, тщательно оберегавшая свое личное пространство, вдруг по-простому усаживается рядом с ним на диване. И здесь, почти убаюканная проповедью о тихом, неброском счастье, с уютной книгой, с удобной скамейкой, она враз сбрасывает с себя оцепенение: Антигона решает умереть. Вдруг оказывается, что дело вовсе не в Полинике, а в том, что жить в этом мире, с его торжеством обывательщины, в мире, где страх смерти и жажду власти называют надеждой и счастьем, просто невозможно, нечестно, невыносимо. Антигона счастлива, она бросается обнимать Креона — он уже не соперник, не враг, она сделала открытие и торопится им поделиться.

Сцена из спектакля.
Фото — Р. Шумнов.

Порой чрезмерная эмоциональность Антигоны здесь — в прямом конфликте с восточной лукавостью, тщательно сделанной простотой Креона. Олег Ханов играет своего царя искусным политиком с беспроигрышным имиджем: он прост, демократичен, по-семейному доступен. Выходит на сцену в шелковой пижаме, слуга набрасывает на его плечи халат. Креон ласково улыбается взволнованному охраннику, жмет руку, предлагает кофе. Но новости тревожные, и тут же, забывшись, царь выхватывает чашку с недопитым кофе из рук подчиненного.

Этот Креон — настоящий феодал, но, может быть, несколько на современный лад, с элементами европейской просвещенности, с неглупой и в общем-то искусительной риторикой, с которой так сложно не согласиться. В его словах о задачах власти, о скромности правителя, готового взяться за скучную, грязную работу, готового отказаться от места в истории ради блага израненной войной и историческими катаклизмами страны, слышатся отголоски сегодняшней придворной публицистики. И все же он боится Антигоны и в ее молодости видит возмездие: потеряв лицо, он больно хватает ее за руку, за шею, за подбородок, шипит и давится словами. Каким-то неочевидным способом режиссер и актер добиваются сложного эффекта: на сцене симпатичный, мудрый, открытый человек, но исподволь нарастает ужас, и вот, сидя в зрительном зале, ты уже готов целиком разделить то чувство невыносимости, которое испытывает Антигона. Это по-настоящему страшный Креон — почти весь второй акт он заполняет собою центр сцены, а вокруг как будто вымороченное пространство: живые люди бьются о его приветливую мертвенность, чтобы навсегда исчезнуть за кулисами.

Г.  Исмагилова (Исмена), О. Ханов (Креон).
Фото — Р. Шумнов.

Государство Креона — царство охранников, нанятых цепных псов, услужливых фельдфебелей, превратившихся в элиту страны (в финале они занимают правительственные места, расположившись по левую и правую руку царя). Одна из лучших и смыслообразующих сцен спектакля — начало второго акта, неторопливый разговор троих охранников, приволокших во дворец растрепанную Антигону со связанными руками. Свободно раскинувшись на стульях и банкетке, довольные, самоуверенные люди в синих мундирах беседуют о будущих постах и наградах, о нехитром досуге с выпивкой и танцами.

Интересна еще одна краска спектакля: Исмена, зачастую сводимая лишь к функции, здесь — во многом еще один полюс правды, еще одна сторона идейного, мировоззренческого конфликта. В самом начале она — почти маска, типаж, гламурная красотка в откровенных нарядах и на высоких каблуках. Исмена так отчаянно не монтируется с решением Антигоны, что кажется, будто она вообще из другого мира, из другого спектакля. Но когда решение о казни уже принято, растрепанная Исмена, с туфлями в руках, с размазанной тушью выскакивает на сцену: сдерживая слезы, она со сбитым дыханием рассказывает, что происходило дальше, беря на себя роль Хора. Впрочем, суровая кормилица и сам Хор, спустившийся сверху, глушат ее эмоцию, требуя спокойствия, соблюдения жанрового канона: ведь трагедия — для царей. И вдруг Исмена оказывается персонажем, бастующим против бездушия этого канона, против бездушия искусства и истории. Она, как и Креон, близка к обывательскому мировоззрению, но если для царя это лишь политическая фразеология, то для Исмены — естественный способ жить. Но в этом мире, оказывается, нет места не только Антигоне с ее принципиальностью, идеалами и максимализмом, но и Исмене с ее вроде бы безопасным желанием любить, развлекаться, радоваться.

В финале спектакля кажется, что с тех пор, как Антигона бросала свои злые обвинения в притихший зал, прошло уже очень много времени, и воздух уже не вибрирует. В центре сцены — строительный стол на колесах, ряд стульев, спешно вынутых из-под полиэтилена, защищавшего от строительной пыли. Солидные дамы и мужчины, герои этой истории, выходят из-за кулис, одетые дорого, по-деловому, — Креон собрал государственный совет. Последняя картинка — Креон один, во главе стола, на месте председателя, ряд пустых стульев, пустая сцена. Постаревший царь из-под нависших век смотрит взглядом живого мертвеца в зал, как будто бы отменив ход истории и возможные перемены.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога