Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

7 апреля 2021

21 ИСТОРИЯ ПРО ВИКТОРА ЦОЯ В «СОВРЕМЕННИКЕ»

«Живой».
Театр «Современник».
Режиссер-постановщик Виктор Рыжаков, музыкальный руководитель и режиссер Татьяна Бурель, художник-постановщик Николай Симонов, видеограф Владимир Гусев.

Виктор Цой в последнее время стал главным мифологическим героем нашего театра и кино. Нет, конечно, есть спектакли, посвященные СашБашу, Хвосту, Егору Летову (стоит прочесть недавнюю статью Анны Павленко «Рок-н-ролл мертв, а мы еще нет». Роман русского театра с рок-культурой), конечно, нет-нет, да и возникнет Высоцкий, претендующий на наше «Спасибо, что живой». Но Цой — вне конкурса по частоте художественных реинкарнаций, возникновений, интерпретаций. Фильмы Кирилла Серебренникова и Алексея Учителя, спектакли разных театров с самыми разными подходами (надеемся обобщить этот цоевский материал в проблемной статье следующего номера «ПТЖ»)

На прошлой неделе фронтмен группы «Кино» стал героем еще одной премьеры — спектакля «Живой», поставленного Виктором Рыжаковым. Поскольку далекая «звезда по имени Цой» нешуточно манит, отдавать московским критикам ленинградского парня с Московского проспекта нашим редакционным людям не захотелось — и в столицу поехали сразу два критика с Моховой — Ирина Селезнева-Редер и Алексей Исаев.

Сцена из спектакля.
Фото — сайт театра.

ЖИВОЙ СОВРЕМЕННИК

Ожидающий байопика, надеющийся на встречу с реальным Цоем и подпитку фанатского пыла будет разочарован. Другие по звучанию музыка, интонация, сцена, непривычные аранжировки и очень театральный свет. Концерт как спектакль, спектакль как концерт — востребованный сегодня формат. Но Цой как собирательный портрет (в спектакле участвуют артисты «Современника», независимой компании «Июльансамбль» и прошлогодние выпускники курса Виктора Рыжакова в Школе-студии МХАТ) далек от оригинала всем. «Живой» — это не трибьют, не биографический опус, не вглядывание в историю. Это попытка рассмотреть не героя прошлых времен, не конкретную личность, но нашего сегодняшнего современника, близкого Цою прежде всего свободой мышления и безапелляционностью мировоззрения.

Заявляя в программке «21 историю про Виктора Цоя», авторы спектакля отталкиваются от сопряженности песен Цоя с нервом сегодняшнего дня, сразу снимая вопрос аутентичности аранжировок и исполнения. Татьяна Бурель, усложняя музыкальную канву композиций, их интервалов и ритмов, ищет не оригинальность ради оригинальности как таковой, но пытается уловить и осуществить музыкальную манкость цоевских нехитрых гармоний. В этом смысле песни, положенные на непривычный звук виолончели, скрипки, тромбона, трубы, саксофона, в сопровождении феерических ударных, но лишенные порой совершенно привычного гитарного боя, звучат как глубоко личный месседж, в котором вздернутая ввысь труба — не что иное, как взывающий крик, а избитые барабаны — метафора оглушающего отчаяния.

Сцена из спектакля.
Фото — сайт театра.

Художник Николай Симонов выстраивает на сцене длинный узкий и высокий подиум-помост по диагонали к линии зрительного зала таким образом, что каждый зритель оказывается в угловой перспективе к этой концертной площадке. Помост буквально вдается в зрительный зал, и ради этого пространственного эффекта в «Современнике» пожертвовали даже частью первых кресел. К тому же концертная сцена еще и поднята над сценой театральной, и угловая перспектива дополняется созерцанием спектакля снизу вверх. Артисты в этом положении автоматически утрачивают естественные человеческие параметры. Свет, бьющий из глубины вдоль подиума, лишает сцену визуальной границы, превращая закулисье в пространство, откуда вот-вот и выйдет «последний герой».

Видеографу спектакля Владимиру Гусеву отдано вертикальное пространство вдоль подиума. Оно становится территорией либо довольно прямолинейных реминисценций на тексты песен, либо излюбленных художником графических эффектов, размывающих контуры картинки, которая транслирует происходящее на сцене. Окна блочных новостроек, фантастические и реальные городские ландшафты и даже знаменитое граффити Дмитрия Врубеля с поцелуем Брежнева и Хонеккера («Mein Gott, hilf mir, diese tödliche Liebe zu überleben») здесь — скорее, хаотичный замес ассоциаций, обозначающих не место и время, но положение в пространстве. А тем временем по нижней кромке помоста бегут будто случайно выхваченные из песен строки.

Спектакль подтверждает привычную парадигму: песни Цоя отчаянно сопротивляются обытовлению, противоречат любым попыткам увидеть в них естественную, в каком-то смысле приземленную логику. Не раскладываясь на спектр, они по-прежнему между черным и белым — в костюмах, свете и визуальном решении. Они, явно и однозначно транслирующие принципиальные смыслы, требуют такого же надбытового пластического рисунка, и там, где он осуществлен, мизансцена спектакля складывается в строгую и лаконичную графику.

Сцена из спектакля.
Фото — сайт театра.

Цой предстает в спектакле в отраженном свете фрагментарных воспоминаний его жены, родителей, друзей и даже самих артистов. Они подобны штрихованному наброску, в котором лишь намеком проявлен человек и в котором нет ничего от легендарного фронтмена «Кино». Эти фрагменты — скорее об истории любви и семьи, нежели о том, как Виктор Цой превратился во властителя дум целого поколения. Он для создателей и исполнителей спектакля — лишь отправная точка, глубоко закопанный фундамент, на котором строится совершенно другая история, и она — об искренности и честности перед самим собой, о роли личности вне зависимости от ее статуса, о возможности выразиться и тем самым «осуществиться».

Необязательно быть поклонником песен Цоя, чтобы воспринять в этом спектакле триггеры времени, которое «ждет перемен». В «Современнике» пытаются создать предощущение, осмыслить и воплотить героя нашего времени, обосновать его востребованность сегодня и сейчас. Своими простыми аккордами и легко считываемыми смыслами Цой, напрочь лишенный авторами спектакля привычной плакатности, обеспечивает возможность прямого высказывания, прямой подкупающей эмоции и как признанный романтический герой является не воплощением витальности во всей ее полноте и многообразии, но адептом духа, взывающим к предельной искренности. В этом смысле артистам спектакля требуется преодолеть высокую планку — не сыграть, но стать ровно на одну отведенную им в качестве солистов композицию выразителями своего времени. А во все остальное время — быть рядом, входить в спектакль с разными инструментами (как это часто бывает у Виктора Рыжакова, кажется, что артисты умеют играть буквально на всем) и задачами, но с единой эмоцией.

Сцена из спектакля.
Фото — сайт театра.

Цой, маячащий всегда где-то неподалеку в ситуации перелома, в этом спектакле обеспечивает не столько содержание, сколько настроение. Хрестоматийное «Цой жив!» для участников и авторов спектакля больше вопрос, трансформирующийся на глазах в сугубо индивидуальное «Я жив!». Правда, достигнуть этого, не спалив часть себя, скорее всего, невозможно, и пропетое отчаянным шепотом финальное «Мы ждем перемен!» не оставляет сомнений, что для перемен потребуются нечеловеческие усилия.

НЕЖИВОЙ ТЕАТР

В последней премьере театра «Современник», выпущенной под названием «Живой» и посвященной творчеству Виктора Цоя, художественный руководитель театра и режиссер спектакля Виктор Рыжаков выступил в роли Сальери, решив поверить алгеброй гармонию. За основу уравнения было взято число «21». Идея лежит на поверхности. Цой родился 21 июня, в спектакле 21 участник, каждый из которых исполнит «свою» песню. Это и будут те самые, заявленные в программке, «21 история про Виктора Цоя». Прибавить к этому еще 21 год XXI века, и мы получим полный карт-бланш — цифровой концепт аналоговой эпохи. Однако, забегая вперед, скажу, что такое немалое количество скрытых значений так и не стало тем театральным паролем, что открывает новые двери восприятия. Очередной спектакль-концерт Виктора Рыжакова ничего не прибавил к харизматичной личности фронтмена группы «Кино». Нехитрая форма не обнажила содержания, и «Живой», вопреки вступительному слову худрука, в данном случае все-таки означает «мертвый».

Сцена из спектакля.
Фото — сайт театра.

Причин тому несколько. Первая — нечуткое отношение исполнителей к материалу, который только на первый взгляд кажется простым и незамысловатым. Очевидно, что незатейливая мелодическая гармония и понятные тексты группы «Кино» таят в себе мощный заряд искренности, если подходить к ним с чувственной доминантой. Она здесь камертон событий, и грубым сложением ее никак не раскрыть. Можно уйти в минорную интонацию, одеться во все черное и даже быть немного ироничным, — искра не высекается. В попытке ответить на вопрос «почему же так происходит?», на ум приходит высказывание Дмитрия Быкова, который однажды спросил у БГ: «Борис Борисыч, а вам не кажется, что пользоваться вашей манерой соблазнительно и легко?» «Да, — ответил лидер „Аквариума“, — но ведь тогда начинаешь и жить, как мы». Смысл этого диалога в простом утверждении, что творчество является продолжением жизни творящего и неотделимо от нее, а все написанное подлинно так же, как и каждый прожитый миг. Оно — часть ежедневных упражнений в верификации ускользающих смыслов.

Вторая причина банальна — незнание предмета интерпретации. Рок — это ведь не музыка протеста, как нам часто ее преподносят, это один из способов остаться живым и чувствующим человеком: «Сигареты в руках, чай на столе — эта схема проста, / И больше нет ничего, все находится в нас». А что находится в тех, кто выходит на сцену или пытается осознать явление неведомой им эпохи? Чем они «открывают» звезду по имени Виктор Цой?

Выставка в фойе театра.
Фото — Алексей Исаев.

Спектакль начинается затактом — выставкой молодых дизайнеров и сценографов четырех ведущих учебных заведений (Британка, Школа Родченко, Институт Бакштейна, ГИТИС), которые попытались осмыслить для себя личность музыканта. Но в погоне за креативом они так и не смогли вырваться за пределы косплейного подражания лежащему на поверхности сценическому образу певца. Иначе в большом fashion-фотопроекте, выставленном в фойе, обязательно возникли бы образы Гарика Ассы, авангардного модельера 80-х, или Константина Гончарова, протеже Тимура Новикова и стилиста группы «Кино» последнего периода. Но на наклеенных на OSB-плиты бумажных плакатах — лишь фото с заботливо приколотыми к черной куртке алыми гвоздиками из фильма «Асса», да небрежными позами, скомпилированными с рукописными текстами песен, — такое ощущение, что попал в мемориальный музей какого-то русского захолустья, не знакомого с кураторскими практиками. Об инсталляциях и фотопроекте без слез и вовсе не вспомнить, умолчу. А то придется говорить о Ките Харринге и цоевских «человечках», так феноменально никем не учтенных. А ведь оба стремились агрессивно воздействовать на зрителя. Но все это прошло мимо юных дарований, и спектакль «Живой» почетно продолжил эту стрельбу в молоко, наследуя нечуткости на пару с незнанием.

Сцена из спектакля.
Фото — Алексей Исаев.

Сцена представляет собой железнодорожный перрон, под углом уходящий к арьерсцене и подсвеченный оттуда мощным софитом, имитирующим приближающийся поезд. Однако за время спектакля с этой заброшенной станции никто никуда не уехал, вместо любимых Цоем скоростей — распевный минорный лад воспоминаний вкупе с возвеличиванием героя, поднятого на щит, в духе идеологических принципов почившего в бозе Союза — эль пуэбло унидо хамас сэра венсидо («пока мы едины, мы непобедимы»). Но веры нет никакой. Так и веет со сцены открыточным профилем с прической маллет на фоне красных кумачовых полотен с неизменной надписью «Живее всех живых». А пугливо прошептанное устами молодых актеров «Перемен!» и вовсе поставит на их поколении если не крест, то очень заметный знак вопроса — а вы точно их хотите?

Но бог с ними, с минорными аранжировками, с замедленным темпом и пунктирной ритмикой, в конце концов, это может быть отражением нашей невеселой действительности, данной нам в ощущениях. Но куда деться от главной качественной составляющей спектакля — имитации? Энергия, концерт, жизнь выглядят со сцены фальшиво, наигранно, плакатно. Нет ни сыгранности, ни спетости. Мальчики ходят по сцене с сигаретами во рту, но так их никогда и не закурят. Девочки бесстрастны и навязчиво драйвовы. А зачитанные обрывки воспоминаний летят в зал холодным льдом неискренней патетики. Смонтированные с песнями, они часто наследуют пафосу комсомольского собрания и порой приводят к курьезным параллелям. Ну ведь смешно, когда после возгласа «наш сын Сашка» внезапно звучит песня «Малыш» с запоминающимся рефреном «Когда ты робко меня целуешь, / Малыш, ты меня волнуешь». Кого имеет в виду этот драматургический зигзаг — сына или жену? Впрочем, как бы там ни было, ни тот, ни другая не имеют к нему никакого отношения. Песня посвящена Сергею Пенкину, с которым группа пересеклась однажды на концерте в Евпатории. Жеманное поведение эстрадного исполнителя и постоянно повторяемое им слово «малыш» подвигло Цоя на написание этого хита, стильно перепетого в свое время группой «Мумий Тролль».

Сцена из спектакля.
Фото — сайт театра.

И подобного в спектакле много, почти в каждой песне, которая по замыслу должна была звучать отдельной историей. Так, программа передач советского ТВ здесь выступает прологом к «Сказке с несчастливым концом», а пророческий сон Рашида Нугманова в день гибели музыканта предваряет песню «Троллейбус». Надо ли их связывать друг с другом и по какому принципу — вопрос открытый. Что до воспоминаний друзей и близких, то они здесь отредактированы, словно прошли какую-то цензуру: «попеть и побухать» из мемуаров Кинчева вымараны, а Марьяна вдруг неожиданно написала свой номер на «его физиономии». Да и начинается спектакль неоправданно претенциозно — с речитативного исполнения песни «Игра», словно режиссер с командой решили выступить с проповедью о смысле театра и рассказать, что все это сон: «уже поздно, все спят и тебе пора спать». Даже арбатская «стена Цоя», несколько раз перекрашенная и переписанная, выглядит более настоящей, живой и естественной.

Финальная же видеопроекция лежащего во весь рост Цоя — отдельный аттракцион. Слишком явно изображение рифмуется с картиной Ганса Гольбейна Mладшего «Мертвый Христос в гробу». Думаю, вряд ли авторы спектакля хотели таких ассоциаций. Впрочем, и Алексей Учитель, называя свое небезызвестное кино «Цой», тоже хотел как лучше…

Ясно одно — песни историями так и не стали, они просто захлебнулись в беззвучной и бессильной злобе, которую в финале выместил за всех на барабанной установке ударник. Такое ощущение, что молодые в чем-то обвиняют зал. Неужели за свое пока еще непрожитое будущее? Так здесь все просто: «Попробуй спеть вместе со мной. / Вставай рядом со мной». Вот они и попробовали — не вышло.

В указателе спектаклей:

• 

Комментарии 2 комментария

  1. Александр

    Оч крутая рецензия Исаева, редкий случай, когда человек не только в теме, но и чувствует т с « материал». Просто – браво.

  2. Н.Ш.

    Мёртвый спектакль, согласна. В любом переходе метро Цоя живее поют.

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога