Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА

СКАЗКА О ТОМ, ЧТО МЫ МОЖЕМ, А ЧЕГО НЕТ

А. Островский. «Поздняя любовь». Театр «Современник».
Режиссер Егор Перегудов, художник Мария Трегубова

Пьеса «Поздняя любовь», в отличие от многих других сочинений Островского, не избалована театральным вниманием. Однако в последние два сезона на московских сценах ее явно настигла поздняя любовь. Сначала Григорий Дитятковский поставил в «Et ceterа» изящный, очень игровой и легкий, с привкусом печали спектакль. Затем Дмитрий Крымов с участниками своей лаборатории сочинил на основе пьесы остроумную постмодернистскую историю. Вскоре группа совсем молодых постановщиков (режиссер Андрей Цисарук, художник Мария Бутусова и композитор Эдуард Глейзер) представила свою версию в филиале Малого театра, и там, при всем уважении к традициям Дома Островского, финал тоже не звучал безоговорочно «happy».

Эти сказки Островского, где женщины не просто любят благородных, но бедных или, напротив, непутевых, но добрых внутри, а еще и воссоединяются с ними в счастливых последних картинах, уже, кажется, никого не могут сбить с толку. Конечно, сказки, конечно, обманки, упакованные в старинный комедийный формат, во все щели которого умному театральному глазу видны и ирония, и горечь, и даже сарказм.

Вот и режиссер Егор Перегудов, взявшись за пьесу в театре «Современник», никаких розовых очков не надевал. В то же время и утяжелять эти «сцены из захолустья» свинцовой социальной злостью не стал. Не прельстила его, ученика Сергея Женовача, также и перспектива подробного психологического разбора, все эти «петельки-крючочки», способные обеспечить истории ту степень правдивости, которой в ней на самом деле нет. Перегудов вместе с художником Марией Трегубовой явно искал не бытовой ключ. То, что они сделали, пребывает на другой театральной территории: в снах, в аллюзиях немого кинематографа, в книжных иллюстрациях второй половины XIX века, причем из книжек не роскошных, для элиты, а из тех, что продавались на лотках и покупались мелкими купцами да мастеровыми.

А. Бабенко (Людмила). Фото С. Петрова

В черном квадрате окна, расположенного на заднике, проплывают огромные кружевные снежинки. Здесь же бегут титры, обозначающие места действия, отбивающие названия отдельных картин. В маленькие габариты жилища Маргаритовых в кульминационный момент втискивается гигантский револьвер, кажется, точь-в-точь — копия оружия из арсенала славного Ната Пинкертона… Возлюбленный Людмилы Маргаритовой, игрок и гуляка Николай (Дмитрий Гирев), здесь похож на помятого дурной жизнью кинематографического злодея, а его основательный младший брат Дормедонт (Николай Клямчук) имеет почти лубочный вид. Богатая вдова Лебедкина (Елена Плаксина) — явная героиня-вамп со всеми приметами стилизации под старинные «киношные» мелодрамы. «Хвост» ее немыслимого платья подобен огромной змее, длиннющий подол роскошной шубы тянется за кулису, а однажды она и вовсе появляется в маскарадном костюме бурого медведя. Старый хит британской группы Radiohead «Creep» (в песне поется о человеке, спасовавшем перед дамой крупных размеров) — сквозная музыкальная тема этого спектакля, в котором мужское его население нет-нет да и выходит на авансцену простодушно попеть, как это случается или до недавнего времени еще случалось в предместьях и на окраинах больших городов.

Словом, режиссер Перегудов совсем не хотел рассказать правдивый сюжет, способный вызвать у обычного зрителя острое сопереживание. Он, видимо, хотел сыграть историю, в которой сам расклад событий, сами перипетии и свойства характеров на сегодняшний день уже перешли в разряд эстетических категорий. Так писали диалоги, так одевали героев, так ставили и снимали на кинокамеру эпизоды именно в прошлом, которое режиссер и художник не фиксируют в определенном отрезке времени, но растягивают и плетут как цепочку разностильных и разновременных эстетических впечатлений. Поэтому немой кинематограф вроде бы не противоречит песне «Creep», а бутафорский револьвер из карманного детектива — лубочному Дормедонту. Спектакль как легкий иронический вздох по старинным страстям, не менее старинным драматургическим формам и разным историческим попыткам их воплотить — почему бы и нет? Вполне эстетская задача. Однако в спектакле «Современника» ее решению мешают несколько весьма важных обстоятельств.

А. Бабенко (Людмила), Д. Гирев (Николай Андреич Шаблов). Фото С. Петрова

Маргаритова играет отличный артист Василий Мищенко, его дочь, одержимую поздней любовью Людмилу, — отличная артистка Алена Бабенко. И оба они манерой игры не вписываются в общий «масочный» игровой режим, пытаются играть, скажем, истину страстей и правдоподобие чувствований. Ну, так их естественность, человеческая подлинность могли бы и стать контрастом к суетности и порочности остальных «обитателей» этой истории. Вот была бы тема, быть может, не новая, зато выводящая спектакль на уровень человеческой драмы! В самом деле, ведь несчастный Маргаритов, когда-то успешный адвокат, был предан помощником, выкравшим важный документ. Не вынесла позора и бедности жена, умерла, бедняжка. Сам чуть не повесился, но решил жить ради маленькой дочурки. И вот дочь выросла, влюбилась в негодного хозяйкиного сына и ради него выкрала у отца важный денежный документ. Хоть ее возлюбленный в конце концов и поступил порядочно, вернул расписку и влюбленные поженились, пережить пришлось, мягко говоря, немало.

Сцена из спектакля. Фото С. Петрова

Однако, как уже было сказано, режиссер не собирался рассказывать все «взаправду». В результате и Мищенко—Маргаритов, и Бабенко—Людмила существуют на сцене, в отличие от остальных и, в особенности, хозяйки квартиры Фелицаты — Марины Хазовой, хоть и жизнеподобно, но приглушенно, неярко, будто в легком тумане. Контраста нет, поэтому то Маргаритов, то Людмила, а то и Фелицата, и Николай, и Лебедкина смазывают намеченный было рисунок игры. Вышли утрированными типажами — сбились на дурной психологический театр, изо всех сил «представляют», откалывают трюк и вдруг впадают в «тихое откровение». В частности, Фелицата у Марии Хазовой задумана, вероятно, совершенной «маской». Посмотрите, как вплывает в маленькое пространство игры боком да в позе, будто вырезанная из бумаги фигурка в традиционном китайском театре.

Сцена из спектакля. Фото С. Петрова

Вам это ничего не напоминает? А само это пространство, невозможно красивое и хорошо выверенное у талантливого художника Марии Трегубовой? Это закрытое до поры сплошным белым экраном зеркало сцены, за которым вскоре обнаруживается врезанный в него небольшой куб, где и происходит действие? Створки, как в купе, задвигаются-раздвигаются, и внутри куба меняются антураж и свет. Ну как? Правильно! Великий американец Боб Уилсон с некоторых пор не дает нашим режиссерам и художникам спокойно спать. Начнешь вспоминать последние следы его виртуального пребывания на отечественных сценах и собьешься со счета. К примеру, хорошо известная «Алиsа», опыт визуального театра, предпринятый в Красноярском ТЮЗе одаренным художником Даниилом Ахмедовым, каждому знакомому хотя бы с одним спектаклем Уилсона сходу расскажет, кто завладел помыслами автора спектакля.

Перед миром Уилсона и впрямь трудно устоять. Однако стоит ли объяснять, что в этом мире, просчитанном до миллиметра и продуманном до каждого вздоха, все его компоненты железно завязаны друг на друга? И уж совсем, наверное, излишне констатировать, что диалог между «русской психологической» Людмилой и «уилсоновской» Фелицатой, скатившийся в результате к наигрышу в духе среднего и весьма популярного в наших широтах театрального представления, здесь был бы попросту невозможен. Как невозможна и трагикомедия нравов. Как неуместны вообще никакие жизнеподобные сцены и даже интерпретационные в жанре мелодрамы, водевиля, фарса и проч.

В. Мищенко (Герасим Порфирьич Маргаритов), Н. Клямчук (Дормедонт). Фото С. Петрова

Жалко ли в спектакле театра «Современник» тех «островских» страстей и мечтаний, которые при другом подходе к материалу могли бы тронуть простодушного зрителя? Не очень. Ведь была же у создателей спектакля «Поздняя любовь» идея перевести неправдоподобные перипетии сюжета пьесы в эстетический регистр и сыграть саму эту «игру» — вполне перспективный путь, обещавший свежие смыслы. Правда, путь этот — один из самых трудных, и давний опыт Уилсона тому свидетельство. В общем, по дороге наши путешественники сбились на множество проторенных тропинок. И когда в финале кубик игрового пространства расширился до размеров большой сцены, а счастливая пара красиво уплыла в малый квадратик дальнего плана, автор этих строк подумала: может, про это и сыграли? Про то, чего на самом деле не бывает? Может быть, конечно. Хотя, по совести сказать, определить смысл этого театрального высказывания крайне затруднительно.

Ноябрь 2016 г.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.