Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА

ДУША И ТЕЛО В МИРЕ БЕЗ…

Из варяг в греки, из Керчи в Вологду, из актеров в режиссеры — маршруты известные и исхоженные. Тем не менее последний из них пригорист и овражист. Например, есть вариант: человек окончил режиссерский, но работает актером, и когда спустя время он неожиданно что-то ставит — это воспринимается с радостным удивлением: надо же — режиссер! Откуда?!

А вот оттуда — из варяг в греки, из Керчи в Вологду и из актеров обратно в режиссеры.

Именно с этим сюжетом я столкнулась дважды за год. Имена? Денис Бокурадзе (Новокуйбышевск) и Алексей Погодаев (Омск). Причем дебютные их спектакли не отмечены самодеятельным старанием, не похожи на робкие опыты, более того, и «Фрекен Жюли» Бокурадзе, и «Язычники» Погодаева никак не проходят по ведомству «актерской режиссуры». Вне лабораторий, в стороне от общей площадки нашего режиссерского молодняка, далеко от столиц, в известных театрах (СамАрт — родина Бокурадзе, Омский Пятый театр — земля Погодаева) ждали своего часа два талантливых и тщательных режиссера, способных сочинить завершенный, стилистически чистый, содержательный современный спектакль. Важно сразу сказать: и тот и другой создают не театр историй, а некую модель мира.

ВСТРЕТИТЬ ЖЕНЩИНУ С ПУСТЫМ ВЕДРОМ — К НЕСЧАСТЬЮ. АЛЕКСЕЙ ПОГОДАЕВ

Р. Колотухин (Боцман). «Язычники». Омский Пятый театр.
Фото А. Барановского

О. Ванькова (Марина). «Язычники». Омский Пятый театр.
Фото А. Барановского

Т. Казакова (Наталья Степановна). «Язычники». Омский Пятый театр.
Фото А. Барановского

Но мать-богомолка Наталья Степановна приходит не с пустым ведром. Правда, и не с полным. В ведре, судя по весу, есть какая-то вода (по словам матери — святая, из монастыря), и она станет поить ею неверующую семью сына. Но сколько этой воды — неясно. Скорее всего, ведро полупустое.

Эта половинчатость важна в спектакле «Язычники» (пьеса Анны Яблонской), не отвечающем определенно ни на один вопрос, а только задающем их. Важна она и для героев, не понимающих, во что они верят и верят ли вообще. Спектакль фиксирует «заблудившуюся жизнь», нашу с вами: ходим на причастие, сажаем на почетное место в доме буддистскую жабу с монеткой (и чтоб смотрела обязательно от двери!), боимся черных кошек и тринадцатого числа (я вот тоже, признаюсь, опасаюсь). Темный мир, темные люди, и еле слышно доносится откуда-то зовущее, детское: «Ээээээй!..»

В славянской народной культуре ведро, как и бочка, имеет определенную силу. Если эти вещи пустые, то их всегда ставят вверх дном. Вот и пустая сцена Пятого театра заполнена перевернутыми оцинкованными ведрами. В доме Марины и Олега идет вечный ремонт, и по-житейски правдиво присутствие этих ведер. Центр пространства занимает стремянка, на которой в начале сидит-курит Боцман (Роман Колотухин), задумчиво глядя на электрическую лампочку. А на другую, чеканя слова, глядит востроглазая Марина — Ольга Ванькова. И оба они не слышат звучащей Ave Maria и не видят прислонившегося к стремянке человека в белом комбинезоне, а обсуждают неровность потолка и плохой клей…

В общем, это, конечно, не квартира, здесь нет бытовых примет, это плохо освещенное двумя лампочками на проводах здание мира, здание, потолок которого давно прохудился. И никак эти прорехи не отремонтируют, хотя вроде все тут работники, все ходят в прозодежде — синих рабочих комбинезонах. И только с появлением невесть откуда взявшейся ясноокой странницы Натальи Степановны (Татьяна Казакова), отмаливавшей по монастырям аборт и потому кинувшей давным-давно на произвол судьбы сына Олега, жизнь семьи изменится: Боцман поверит в Бога, бросит пить, укрепит и побелит небесную твердь и на время разуверится в магической силе маски, подаренной ему, моряку, племенем папуасов-людоедов.

Мир в ремонте, а Некто в белом (Владимир Остапов), играя красными шариками, просто молча присутствует в нем — не маг и чародей, а усталый фокусник-жонглер…

Голоса героев звучат гулко, как в пустом ведре. Но с явлением Натальи Степановны, ни на минуту не снимающей походный брезентовый рюкзак (она здесь ненадолго), начинаются и чаепития святой водой (черпают из ведра да пьют), и трудоустройство на церковный склад безработного музыканта Олега, и крещение внучки Кристины… Вселяет уверенность во все хорошее, бодрит ритмичный саундтрек…

Алексей Погодаев существенно сокращает многословие пьесы, оставляя лишь чистую драму идей, позиций, вер. В спектакле не дается ответа на вопрос, что спасло выкинувшуюся с балкона от несчастной любви новокрещеную Кристину (Кристина Комкина), дочку Марины и Олега, — бабкина молитва или папуасская маска Боцмана.

Внятная, ритмичная, быстрая общая интонация, отсутствие какого-либо наигрыша, постоянное ощущение некой вертикали, ради которой в высоком пространстве, уходящем во тьму (играют прямо на планшете, в шаге от зрителей), существуют «Язычники», — вот что отличает актеров в этом спектакле. И покойно-равнодушная Наталья Степановна, и энергично-пытливая Марина, и яростно-наивный, блуждающий от бутылки к иконе, а от иконы к маске Боцман — прекрасные актерские работы. Все они, и актеры, и персонажи, и зрители, «одни, без ангелов, во тьмах» — и в этом состоянии застает их кроткий и насыщенный, аскетичный и простой по форме спектакль Алексея Погодаева, делавшийся в театре как самостоятельная работа. Что-то будет в ведре дальше?..

«Язычники». Сцена из спектакля. Омский Пятый театр.
Фото А. Барановского

ΨΥΧΗ (ПСИХЕ) ОЗНАЧАЕТ ДЫХАНИЕ. ДЕНИС БОКУРАДЗЕ

В Новокуйбышевске, пятидесятитысячном городе, построенном 60 лет назад в подбрюшье Самары, вокруг нефтеперерабатывающего комбината, в городе, где каждая беременная женщина получает за девять месяцев три отпуска, чтобы покинуть город, не дышать газом, выделяющимся при производстве неэтилированных бензинов, и родить здорового ребенка, — есть театр-студия «Грань». В Доме культуры, но с отдельным залом, заботливо отстроенным многолетним художественным руководителем Эльвирой Анатольевной Дульщиковой — создателем и до самой смерти руководителем этого театра. Она и позвала много лет назад самартовского актера Дениса Бокурадзе играть. А когда Дульщиковой не стало, Бокурадзе принял театр как худрук.

Ю. Бокурадзе (фрекен Жюли), А. Костюк (Кристина).
«Фрекен Жюли». Новокуйбышевский театр «Грань».
Фото С. Сапронова

Честно, я никак не могла предположить в характерном актере, зажигательно вращающем глазами в комедиях (допившийся до реальной синевы Вася-купчик из праудинских «Талантов и поклонников», балаболистый попугай Маркес из «Птицы Феникса» Веры Поповой), — отменного стилиста, работающего тонкой кисточкой и вычерчивающего спектакли словно на миллиметровке.

Взявшись за «Фрекен Жюли», Бокурадзе лишил пьесу Стриндберга терпкой чувственности. Телесность — не та категория, с которой работает он в этом спектакле, хотя все здесь построено на пластике, движениях тела, прыжках и пробежках. Скорее, тут взаимодействовали с «психо»: психоделикой, психопатией… Как известно, Психея (ψυχή, «душа, дыхание») в греческой мифологии олицетворение именно что души, дыхания. В спектакле Д. Бокурадзе много дыхания: прерывистого, нервного, тяжелого и агрессивного — так дышат все герои, и мы слышим шорох этих ψυχή. При этом там много и пластического «лунатизма», сомнамбулического движения. Среди шорохов и скрипов не только фрекен Жюли, но и другие герои движутся словно в полусне.

В зыбком мире из световых пятен, легких занавесок и нескольких предметов движения персонажей с самого начала алогичны, это общая эстетская «пляска смерти», contemporary dance, поставленный Павлом Самохваловым. Жан (Даниил Богомолов) вытянут и прям, словно проглотил аршин, а Жюли изломанна и угловата. С самого начала все, включая Кристину (Алина Костюк), нервны, но полубезумна и обречена только фрекен, натянутая, как струна, играющая со своим хлыстиком.

Не думаю, что тут ведут речь о сексуальности, фрекен Жюли Юлии Бокурадзе снедаема скорее демонами сознания, ее нервический мозг не справляется с экзистенцией, а не с телом. Прикосновениями к своему телу она возбуждает нервное напряжение. Еще в немом прологе цепкими пальцами, словно птичьими коготками, мнетцарапает у бедер легкие брюки, трется щеками о собственные рукава, словно они принадлежат кому-то другому. И несется к концу — как ее птичка, если бы ту выпустили из клетки, а не убили. И лицо у этой Жюли тонкое, птичье, с черными бусинами глаз. После всего, что произошло у них с Жаном, лицо Жюли, лишенное вначале красок, «прорисовывается» грубым гримом панельной девки и площадной юродивой…

Д. Богомолов (Жан). «Фрекен Жюли». Новокуйбышевский театр «Грань».
Фото С. Сапронова

Все вещи «загримированы» художником Алисой Якиманской, они выглядят так, будто были сперва живописаны, а потом сошли с полотна и стали жить, но хранят на себе мазки кисти. Мир спектакля для Дениса Бокурадзе — зыбкая и ускользающая красота именно сценической, живописной, а не жизненной реальности. Речь героев отрывиста и похожа на стихи в прозе, а движения точеной Жюли грациозны, как взмахи птичьих крыл. Спектакль движется в музыкальных ритмах, точнее — в режиме музыкальной аритимии.

Ю. Бокурадзе (фрекен Жюли). «Фрекен Жюли».
Новокуйбышевский театр «Грань». Фото С. Сапронова

В этом плывущем, как будто не имеющем опоры мире непрочно стоит даже дверь. Она движется на маленькой платформе, на колесиках, и может внезапно оказаться где угодно: раз — и открыл, раз — и вошел. Все происходит за закрытой дверью, которая в любой момент может открыться. Дверь фигурирует и в названии пьесы Ж.-П. Сартра «За закрытыми дверями», поставленной Денисом Бокуразде через год. Спектакль «P. S.» по сути оказывается второй частью дилогии Стриндберг — Сартр. И опять режиссер стремится к театру внебытовому, философскому, предмет которого экзистенциа лен. …В темных дверях — тех самых, которые закрыты, — стоит фигура в черном (Юлия Бокурадзе) — и мы слышим человеческое дыхание. Опять ….. Эти «шепоты и вскрики», цоканье и шипение, посвистывание и вздохи в усиливающий микрофон (а потом в ревербератор) сопровождают весь спектакль. Опять «живая музыка», опять живой, пульсирующий ритм (актриса, даже невидимая, слушает из-за сцены партнеров и аккомпанирует им). Режиссер снова стремится создать плотное, живое, вибрирующее, осязаемое звуковое пространство. Вселенная дышит. Но кроме того — вспоминает. Безымянному духу в дверях отданы воспоминания героев о содеянном и почти невнятные рассказы о том, что постигло их близких. Пространство становится мистическим, живым, мучительным, оно всхлипывает, обозначая за запертой дверью все помнящий Солярис.

«Вол и осел при яслях». Сцена из спектакля.
Новокуйбышевский театр «Грань». Фото из архива театра

Жан-Поль Сартр произнес в этой пьесе: «Ад — это другие».

Резо Габриадзе не раз говорил, что ад — это когда целую вечность каждый из нас будет смотреть то, что поставил, рассматривать то, что нарисовал, слушать собственную музыку и читать то, что написал. То есть останется наедине с самим собой и плодами своей жизни.

Спектакль Бокурадзе, пожалуй, ближе не к определению «ад — это другие», а к констатации: адская мука — это неспособность деться куда-то от содеянного, а ад — это неспособность выйти куда-то из самого себя. И потому конца этому аду нет.

Л. Тювилина (Эстель). «P. S.».
Новокуйбышевский театр «Грань». Фото Л. Яньшина

Ю. Бокурадзе в спектакле «P. S.». Новокуйбышевский театр «Грань».
Фото Л. Яньшина

В вибрирующей, нервной, напряженной «Фрекен Жюли» фрекен, Жан и Кристина мучили друг друга в пределах земной юдоли. Герои «P. S.» (после написанного? после жизни?) дезертир Гарсэн, лесбиянка Инэс и детоубийца Эстель (Даниил Богомолов, Алина Костюк и Любовь Тювилина) мучаются в следующем круге бытия их бессмертных …. — в аду. Они терзают новых знакомцев так же, как терзали при жизни своих близких: Гарсэн мучил жену, поселяя в доме любовниц, Инэс довела до самоубийства брата, соблазнив его девушку, а Эстель на глазах любовника утопила в озере новорожденную, но не желанную ей дочь — и любовник покончил с собой. Все они будто бы хотят поддержки и оправдания от новых, теперь уже «адских» партнеров и в то же время не нуждаются ни в ком, приговоренные к сковородкам собственных эгоизмов.

Опять ничего жизнеподобного (атеист Сартр селил персонажей в сумрачные интерьеры старого отеля без окон). Медные травленые панели с абстрактной пузырчатой набивкой и заклепками, такие же столы-помосты, по которым геометричной мизансценировкой распределены передвижения героев. Один из помостов напоминает разделочный стол, да и вообще огненное посверкивание меди точно указывает: мы в жарком аду (художник спектакля Алиса Якиманская). Жары прибавляет истовый свет Евгения Ганзбурга: слепящие выносные софиты простреливают пространство лучамикоридорами, по которым двигаются герои — то лицом к нестерпимому лучу, отбрасывая темную тень на противоположную стену, то «темнея лицом» и уходя от источника света.

Они похожи и на фрекен Жюли последнего акта: в шляпке, с всклокоченными волосами — то есть, роsле sодеянного или реrед sмертью. И на клоунов с какимито ржавыми и одновременно тронутыми сединой лохмами (или опаленными адским пламенем?). Грим делает их рты чуть впавшими, словно беззубыми, и, по признанию режиссера, в идеале у них должны были быть обритые, голые черепа. Но сцена театра «Грань» мала, актеры на расстоянии вытянутой руки, театральные накладки лысин выглядели бы топорно, а побрить головы актрис, играющих другие роли, было нельзя… Поэтому на арене трагифарса (так поименован жанр спектакля в программке) оказались странные существа: колтуны волос, чуть припудренные мелом лица и свободные одежды. Когда Эстель соблазняет Гарсэна и он снимает с нее легкое пальтишко, в которое та кутается, — под ним обнаруживается платье, а под ним — еще одно. До тела не добраться — его нет.

Премьерный спектакль был одновременно статуарен и экстатичен, еще не хватало сложного, опосредованного партнерского общения, когда каждый «отвлеченный» монолог ищет в пространстве адресата, складывая мучительный полилог.

Бокурадзе кардинально сократил многословие великого экзистенциалиста и совсем лишил пьесу сюжетности. Хождение героев по кругу изматывает до полуобморока не только их, но и нас. Ведь мы с ними заперты в одном пространстве.

Кроме «Фрекен» и «P. S.», у Бокурадзе есть детский спектакль «Вол и осел при яслях» по французской притче Жюля Сапервьеля. Это история рождения Христа, увиденная, в частности, волом и ослом, а рассказанная тихо и изящно Юлией Бокурадзе и Александром Овчинниковым с помощью маленьких кукол Алисы Якиманской. Не обученная специальному кукольному делу, Якиманская создает свой нежный художественный мир с удивительным тактом, вкусом и пастельной осторожностью.

И, конечно, не перестает поражать Юлия Бокурадзе, бывшая актриса СамАрта, словно заново родившаяся в спектаклях «Грани». Натянутая, острая, драматически протанцовывающая истерику фрекен Жюли, она становится в евангельской притче иконописно-спокойной, разговаривает с детьми почти шепотом, боясь разбудить и потревожить хрупкий мир, появляющийся прямо здесь, у нее под руками…

Денис Бокурадзе — автор сценического мира, который наполнен микрозвуками, микроритмами, живет переменой атмосфер. …. правит героями этого мира.

Можно, я не буду делать пока никаких выводов? Просто запомним эти имена. Алексей Погодаев. Денис Бокурадзе. А дальше посмотрим — в прямом и переносном смысле.

Апрель 2014 г.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (1)

  1. Ирина

    Видела омский спектакль. Самое большое театральное потрясение за последние несколько лет. Пронзительный и тонкий. Без ответов и назиданий. На мой взгляд лучший в репертуаре “Пятого театра” ! А какие потрясающие актерские работы: Колотухин, Ванькова, Казакова, молчаливый Остапов! До слез! Браво! Бис!

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.