Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

АКТЕРСКИЙ КЛАСС

КАЛИБАН + АРИЭЛЬ = ПРОСПЕРО

О Максиме Суханове

М. Суханов (Лир). «Король Лир».
Фото из архива театра

М. Суханов (Сирано). «Сирано де Бержерак». Фото из архива театра

Вот Свинья. Фильм Валерия Тодоровского «Страна глухих», 1997 год. Российский гангстер 90-х, торгующий наркотой, содержащий рестораны и казино. Глухой герой, в белой рубашке, с валютным портфелем, в глубине которого припрятан пистолет. В исполнении Суханова он был недоразвитой и одновременно пленительной личностью. Голос гнусавил, речь текла вяло, монотонно, ползла, как тюлень. «Я — свинья» и «не люблю некрасивое», — говорил прекрасный Суханов, принимая на себя богато разнообразные ужимки аутиста.

Этот герой вырастал в кадре всего несколько раз, и каждое его появление притормаживало развитие основного сюжета. Странное лицо «играло собственным своеобразием», развивая в диковатом варианте тему романтического героя. Ограниченный не только физически (глухой), но и душевно (как будто бы «недочеловек»), герой Суханова оказывался способен на любовь, но не такую, какая реализуется в жизни, живет в бытовой конкретике, а любовь идеальную, невоплотимую. В мафиозной разборке (доступным для себя способом) эта Свинья спасала главную героиню. И возникал Сирано. Сирано, понятный миллионам.

Этот образ Суханов использовал позже во многих своих работах. Свиньей бликовали разнообразные мафиози, партработники.

И не только они. Потому что круг ролей актера Максима Суханова — это буквально круг. — Свинья — Хлестаков — Дон Жуан — Меркурий — Борис Годунов — Митрополит Алексий — Сирано — Ирод — Сталин — Папа — Ангел — … В нем можно выделять группы и подгруппы: сопрягать роли «тематически» — по принципу схожести ведущего свойства героя; дробить их по жанру — низкому или высокому; отделять театральные роли от ролей в кино, а комедию от драмы. Но внутри этого круга всегда будет находиться устойчивая единица — маска Суханова, состоящая из двух полюсов. Содержание маски эстетическое, значит, полюса — это прекрасное и безобразное. В каждой из его ролей есть и то, и другое; и Калибан, и Ариэль. И определяется Суханов в роли не чем иным, как каждый раз новым соотношением этих двух полюсов. Куда потянет больше — в плюс или в минус, скорее всего, будет зависеть от роли, но усиливать при этом он всегда будет слабую часть, делая ее сильной. Если он играет роль Дон Жуана, значит, в ней будет много Свиньи. А сама Свинья будет намного больше Сирано, чем собственно Свиньей. Сталин будет краше Дон Жуана и т. д. и т. п.

Одной из первых значительных работ Суханова в театре был Хлестаков. Явившийся невесть откуда и исчезающий уж точно не в Саратов, Хлестаков Суханова, вопреки традиции, не был пустым местом. Огромного роста, крупный и лысый, в кожаном жилете, Суханов демонстрировал резкие и неожиданные переходы состояний от детской наивности, настороженности перед незнакомыми вещами и предметами до внезапной решительности, грубых наступлений своей почти животной сексуальности.

М. Суханов. Фото из архива театра

Его эксцентрические выходки на грани фола словно множили немую сцену, она рефлексировала на весь спектакль, расползалась в вариантах и отражениях. Своей игрой Суханов не рисовал образ Хлестакова, а становился символом этого мира.

И одновременно — проводником режиссерского замысла: «Ревизор» превратился в спектакль «Х.» и обозначил начало союза актера с режиссером Владимиром Мирзоевым.

Так наградила Суханова природа: на сцене и в кадре его всегда много. Он способен как построить спектакль, так его и сломать. Такому актеру, как Суханов, обязательно нужен свой режиссер, который будет понимать это свойство и сможет с этим свойством работать. Суханов не просто актер главных ролей, он — автор. Его Меркурий (в пьесе «Амфитрион» — вовсе не главная роль, не то что Сирано или Дон Жуан) спускался по поручению Юпитера на землю, чтобы «остановить рассвет», но становился содержанием спектакля. Сразу выделившись из хоровода актеров-персонажей, начинавших сценическое действие, он вступал в диалог с Ночью, издавал богатый глубокий рык и тут же переходил на авансцену и обращался к публике с тем, чтобы прочесть за Мольера пролог к его диковатой мифологической комедии.

Суханов—Меркурий останавливал и сюжет пьесы, развивая спектакль в другом, по замыслу режиссера — в собственно театральном направлении. Вносил тотальный релятивизм в и так неоднозначную сюжетную коллизию и словно бы умножал вопрос «кто я» на «кто я», переводил его в другой — метафизический — план, между прочим раздавая тумаки и подзатыльники то Созию, а то Амфитриону. В финале круглая бритая голова Суханова, наконец, занимала положенное ей место, возникая в центре тканевого полотна, расходящегося складками во все стороны сцены — буквально маской в центре мира.

Суханов — артист, способный не только чувствовать режиссера, но и проникать в поэтику автора, а через него — и в исторический тип театра. В «Ревизоре» он слышал всего Гоголя, воплощая на сцене романтическую иронию и гротеск его мира, в «Амфитрионе» появлялись лацци, театру Мольера вовсе не чужие, а в исторической трагедии Пушкина «Борис Годунов» он услышал мощное влияние Шекспира. В одноименном фильме Мирзоева Суханов играл Бориса человеком наших дней, который волею судьбы оказался на вершине пирамиды власти. Но этой судьбой был для себя он сам. Он играл буквально то, что у Шекспира: «От нас самих зависит быть такими или иными». Но «мальчики кровавые в глазах» не отступали все равно.

М. Суханов (Роберт). «Предательство».
Фото из архива театра

Суханов — актер резко современный. Он понимает современного человека и сам этому качеству в жизни вполне соответствует. Но в современности он ищет исключительного, того, что выделяет человека из окружающей среды.

Суханова не интересует средний регистр. Ему чужды бытовые люди — поселенцы драмы, чеховские люди «без свойств», «играющие в лото и меняющие пиджаки». Он ищет в человеке то, что в нормальном течении жизни скрыто, но что обещает цветение и богатство личности. От типического он идет к исключительному.

Поэтому он не дает социального. Бандит важен не тем, что бандит. Нет в нем и этического: «А что, я както не так его убил?» — наивно-ернически отвечал Дон Жуан Суханова Сганарелю, когда тот, ошеломленный, спрашивал своего хозяина, не страшно ли тому являться на место смерти Командора.

М. Суханов (Фернан). «Ветер шумит в тополях».
Фото из архива театра

Похоже, индивидуальная маска Суханова — модель человека вообще: дикий сверхромантический диапазон — от «ниже человека» до «больше, чем человек». Здесь невозможно работать наблюдением, угадывая чужие чувства и схватывая их внешние приметы. Территорией творческого поиска он делает самоё себя. А в себе ищет самых парадоксальных, острых проявлений и не боится выдавать их на сцене, соединяя несоединимое в одно театральное целое. Отсюда глубокая лиричность творчества Суханова.

Все антиномии, которые находит в себе актер, — детскость и жестокость, мужское и женское, здоровое и «кривое», животное и гениальное — сходятся в одну биполярную маску. Двустороннее лицо, содержание которого — чисто эстетическое. Лево и право — это прекрасное и безобразное. Замкнутое на самом себе лицо по содержанию бесконечно. И это найденное им лицо Суханов поворачивает разными сторонами в каждой из своих ролей.

М. Суханов (Меркурий). «Амфитрион».
Фото из архива театра

При этом обе части присутствуют в образе одновременно. Безобразное часто является непосредственным предметом изображения — и оно прекрасно. Не по контрасту, прекрасно оно само. Чуть ли не гуманистическая модель. С нравственной точки зрения резко релятивная.

Иногда, когда того требует роль и режиссер, Суханов может давать одну из своих ипостасей почти в чистом, дистиллированном виде.

В роли Ирода (рок-опера М. Дунаевского «Саломея, царевна иудейская») Суханов выходил на сцену в черном актерском трико. Лицо его было обильно раскрашено — красные тонкие губы держали капризную гримасу, черные брови резко прочерчивали то вздымавшуюся, то опадавшую дугу. Свобода переходов от одного движения к другому, змеящееся тело, пальцы рук, собранные жестом в копыта, подло изогнутый позвоночник, крадущиеся движения и легкие невесомые прыжки. Пластика Суханова в этой роли воспроизводила пластику полудиониса-полукозла.

М. Суханов (Митрополит Алексий)
в фильме «Орда»

Другая сторона — святитель Алексий (Киевский митрополит из исторического фильма А. Прошкина «Орда»). Могучий дух, упрятанный в рясу, скрывающийся в дряхлеющей согбенной плоти (способность к полному внешнему перевоплощению, необыкновенная пластичность при внешней определенности — одно из свойств актера Суханова). По сюжету старец был отправлен князем в Орду исцелять «чудом православной веры» внезапно ослепшую мать правящего хана. Фильм, заказанный православной энциклопедией, Суханов превращал в житие человека, сильного верой не в бога, а в человеческий дух. Его молитва под раскрытым небом за себя и за безбородого Алешку, своего попутчика (побывав в ордынской каторге, изможденный, нагой, в поту, дожде и дорожной грязи он исполински хрипел «Меня спаси, его сохрани») — больше напоминала разговор могучей личности с самой собою. В Алексии Суханов играл чуть ли не чистый дух.

Но чаще две грани сводятся актером в одно. Гротескной природой Суханов наделял и Дон Жуана, и Сирано, и Меркурия, и Хлестакова.

М. Суханов (Николай Евлахов-Плотников)
в фильме «Роль»

В роли Дон Жуана Суханов — «глыба с глазами» (по удачному выражению Валентина Гафта) — двигался по сцене неторопливо и уверенно, овладевал пространством как личной территорией, гнусавил, говорил нараспев и был загримирован под куртуазный романский век. Это странное «лицо» супило лоб, вздымало брови, кокетливо щурилось и закатывало глаза. И уж чтобы напрочь — оно пело блюз (все критики сходились, что это были чуть ли не лучшие моменты спектакля). При этом в отношения с женщинами не вступало — у него был другой предмет интереса — завораживал, гипнотизировал и парализовал этот севильский тип театральную публику. В спектакле В. Мирзоева Суханов, кажется, и в своей игре ходил вокруг одной ритмической схемы — все по той же блюзовой сетке, — но сильной долей делал не очевидные свойства героя. На первый план он выдвигал детскую непосредственность, которая, выходя за пределы социально допустимого, реально внушала ужас. Самому Дон Жуану было, конечно, не страшно — у него были свои счеты с Небом, которое реагировало на перемены его состояния, буквально меняя свой цвет.

В театре это можно сыграть. В кино это нужно специально поставить.

М. Суханов (Николай Евлахов-Плотников)
в фильме «Роль»

Отдельно в творчестве Суханова стоят две его киноработы — два фильма, в каждом из которых актер сыграл по две роли, где раскрылся, обнажил свое содержание. В первом — «Знаки любви» — режиссер Мирзоев выносит в самый сюжет структуру маски Суханова. Трое экстрасенсов, волшебников нашего времени, выбирают тело бандита Яшки-Слона, чтобы на время вселить в него дух Джакомо Казановы. По их замыслу дух великого соблазнителя, пусть и в весьма неподходящей оболочке (Яшка-Слон — недоразвитый увалень с трудным лицом, очевидно, что Калибан), должен разомкнуть любовный треугольник, влюбив в себя Ирину (героиню Анны Чуриной), любовницу Алексея, и сохранить тем самым его изрядно расшатавшийся, но законный брак с Машей (в исполнении Наташи Щвец).

Рациональность и здравый смысл волшебников достойны всяческих похвал.

Но вопреки их ожиданиям, новоприбывший дух, поименованный в миру Яковом Гайданычем, ведет себя непредсказуемо. Влюбляется в жену, а не в любовницу. В его руках очаровательная, хрупкая, но закомплексованная Маша, как по писаному, превращается в прекрасную и уверенную в себе нимфу, и дух, считая свою задачу выполненной, возвращается туда, откуда прибыл. Маша бросает своего придурковатого мужа и тоже улетает — в Италию, где «ждут ее великие дела». А тело, в котором совершил свое очередное путешествие дух Казановы, уже со своим аутентичным содержанием Яшки-Слона, женится на той самой Ирине.

М. Суханов (Яша-Слон / Казанова) в фильме «Знаки любви»

Выразительная, часто «подпорченная» плоть и играющий в свою игру, свободный, независимый дух; содержание театральной маски Суханова — Калибан и Ариэль — в этом фильме буквально раскладывается на две части, на две роли. Возникает хорошенькая альтернатива Шекспиру — Ариэль освобожден, а Калибан — порабощен навеки…

М. Суханов (Годунов) в фильме «Борис Годунов»

Второй фильм — «Роль» К. Лопушанского — раскрывал отношения сухановской маски с играемой ролью. Во время гражданской войны актер Евлахов встречает комдива Плотникова, с которым они похожи. Незабываемый кадр: красный комдив идет вдоль линии собранных на расстрел горожан и встречается взглядом со своим двойником. Страшноватая сцена, в которой вовсе без спецэффектов Суханов играет нечто невозможное — экзистенциальный взрыв, скачок чуть ли не на квантовом уровне. Роль (красный комдив) застрелился от шока сразу после встречи, и актер стал жить его жизнью — тоже невесело, все с теми же «мальчиками кровавыми в глазах», только на этот раз — еще и с чужими…

Апрель 2014 г.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.