Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА

«ПРИКИНЬ, НАДО МЕНЯТЬ ФИНАЛ!»

Class act: опыт театрального романа с подростками

Есть какое-то количество дел, которые дарят тебе покой. Дел, в которых гарантированно есть смысл, а значит, тебе не придется внутренне сокращаться: надо или не надо, вредно или полезно. Когда не сокращаешься — это покой и есть.

Обычное состояние для пишущего человека — беспокойство. Не отапливаю ли я космос? Не засоряю ли я эфир?

Ты производишь нечто с неочевидной ценностью. А хочется, чтобы ценное наверняка.

Ну вот, допустим, я очень люблю мыть посуду, потому что ценность налицо, польза наглядна: тарелка становится сияющей и душистой. Тарелка получает новую жизнь, она снова годна к употреблению. Ты ее как бы починил, тарелку. Чинить — это не зря. Деревья сажать. Строить дома. Печь пирожки. Разводить в диспетчерской самолетные потоки. Изобретать лекарства. Сеять рожь.

Учить детей театру — это из области посевов, строительств и изобретений. В твоем распоряжении дюжина подростков, неделя времени и технология Class Act, по-русски говоря, «классная драма». За семь дней школьники пишут под твоим руководством маленькие пьесы. Не знаю, как англичане все это выдумали. Может быть, Class Act приснился им, как Менделееву — таблица.

Е. Бондаренко, Л. Мульменко. Фото М. Крупник

Е. Бондаренко, Л. Мульменко.
Фото М. Крупник

Когда впервые пробуешь вести группу по технологии, постоянно удивляешься тому, что это правда работает. Ну как если бы тебе психолог разработал стратегию — как влюбить в себя человека, и ты бы шаг за шагом пошел-пошел — и реально пришел, куда надо. Ведь любовь — это же Божий промысел, какие тут формулы? Удивительно. В общем, это странное чувство: ты вдруг оказался обладателем рецепта, чтобы дети влюбились в тебя, друг в друга и в театр.

Мы на занятия ходим, как на свидания.

Только вместо цветов дети таскают мне домашние задания. Мировоззренческие списки, например.

Один из списков называется «Что меня бесит?». Школьница Настя первым пунктом пишет: Россия. Остальные дети о России позабыли, отвлеклись на человеческую несправедливость, школу и родителей, но, когда Настя зачитывает вслух имя нашей страны, начинают галдеть: «Да! Да! И нас тоже бесит!» Отлично, говорю, родина у нас так себе, а почему? Что с ней не так? «Да все не так!» — возмущаются школьники и начинают приводить аргументы, достойные кандидатов в КС оппозиции.

А Василису, допустим, бесит, когда ее «не обнимают».

Но бог с ними, со списками ненависти, со списками грустного и смешного даже, пусть их.

Списки загадок — то есть непостижимых явлений, о которых непонятно, откуда они взялись и как устроены, — вот они самые лучшие. В них много надежды. Знаете ли вы, например, что школьников волнует сложная физика мира, пространство и время, радиоволны, космос вообще? Я вот не знала. Им охота в космос. Им охота врубиться в микрочастицы и в сотворение планет. Они не хотят просто пользоваться готовым, они хотят понять природу вещей. «Ну как? Как это вообще работает? — девочка Маша потрясает загадочным айфоном. — Первый комп был размером с гараж, а теперь они все сюда каким-то образом запихали».

«А вы верите в Бога?» — спрашивает внезапно мальчик Толик, и вся группа смотрит на меня предельно внимательно, буквально не дыша. Для школьников так принципиально, верю я или нет, что я очень осторожно начинаю формулировать ответ. Новая какая-то мера ответственности, слишком много здесь весят мои слова, и любые важные речи из-за этого страшно говорить.

Вообще, постоянно приходится себя одергивать, чтобы не шутить с ними про то, про что мы привыкли. Маша зачитывает список вещей, которые она хотела бы изменить в мире, и там у нее внезапно: «Хочу, чтобы не было геев». Ну и, понятно, всеобщее веселье, ха-ха, гей-парады, а в Москве, вы знаете, сколько геев? Я чуть было не поддакнула, мол, да-да, Маша, молодец, ни к чему в мире гомосятина. Чуть было не разожгла, понимаете. Неокрепшие умы, нельзя. К тому же через два школьника от Маши сидит Настя, любительница японского аниме и бультерьеров, которая собралась пьесу писать про пассионарного гомосека.

Лиза чистосердечно признается: «Я немного нацист». Толик с готовностью кидает зигу. Маша строго смотрит на Толика, и он зигу засовывает куда подальше: общественное мнение ему пофигу, а Маша не пофигу. «Так вот, — продолжает нацист Лиза. — Я бы хотела, чтобы в мире не было таджиков, ну, азиатов, кавказцев. Одного таджика, вы знаете, я однажды ударила в лицо, очень уж разозлил. Еще я хотела бы, чтобы не было алкашей на улице и в метро, вот этих всех: „Де-е-е-евушка, дайте на хлебушеек“ И еще… Ну, еще я бы хотела, чтобы мир был добрее, а то так много жестокости».

Лизина подружка Даша тоже явно с зачатками фюрера: «Хочу, чтобы в мире была только одна страна — Россия, а я была бы ее царем».

Василиса, как и Даша, хочет заменить российского царя, но не на себя, а «на любого другого, просто лицо надоело». И поспешно добавляет: «Только не на Медведева».

Девочка со сложным именем Устя завершает свой список пожеланий к миру позицией «влюбиться». И все кричат, все спешат присвоить Устину находку: и мы, и мы хотим влюбиться, просто мы не подумали, что это подходит для списка вещей, которые меняют мир.

Если заглянуть к нам на занятия внезапно, черт знает что можно подумать. Вот, к примеру, распахивается дверь, в аудиторию влетает девочка Аня, прыгает на мальчика Диму и кричит: «Возьми меня!» Мальчик Паша говорит: «Не верю!» — и все по новой: Аня выходит, Аня заходит, Аня атакует и гонит при этом что-то другое уже, но с прежним посылом. Дима рад второму дублю. Да и третьему, чего уж.

Это наши школьники репетируют этюдным методом пьесу «Любовь кроется в носках». Точнее сказать, не репетируют, а пишут. Придумывать диалоги в процессе, импровизируя, как-то веселее, чем из головы. Тем более когда автор не один, а три целых штуки.

Анина сестра, Катя, пишет пьесу одна. Поэтому приходится все диалоги моделировать не в реальности и с партнерами, а одной лишь силой мысли. Катя смотрит много американских фильмов про молодежь, и это сказывается. На всем. На сюжете, на лексике. Катина история — про толстую девочку Кейт, которую сперва чморили в колледже, а она потом похудела, и в нее влюбился самый звездный парень, по которому она сохла, но Кейт старых обид не простила и осталась с тем, кто любил ее еще в пору жира.

Катя зависла над сценой, где жирная Кейт на глазах у студентов потешно падает и они начинают ее всячески унижать. «Посмотрите, какая неудачница!» — пишет Катя реплику за студента. Я пытаюсь до Кати донести, что ну не скажет так нормальный студент. «А как скажет?» — спрашивает она. Тут я беру помощь зала. Призываю пацанов и объясняю им ситуацию: представьте, что прямо сейчас перед вами свалилась на пол телка-жиробас. Пацаны сперва просто ржут. Я подмигиваю Кате — мол, видишь, нужна ремарка: смеются. Дальше одногруппники начинают безвозмездно и очень талантливо генерировать для Кати живой контент, и Катя стенографирует: «Аааа! Лошара!», «Плюха упала!», «Шаньга!»

За работой. Фото М. Крупник

За работой.
Фото М. Крупник

Мой товарищ и драматург Женя Казачков, который уже совсем опытный боец на поле Class Act, предупреждал когда-то, что троечники обычно выдают какие-то крутые, сильные вещи, а вот с отличниками приходится повозиться. Женя мудр: все так. Чем острее дитя ощущает свое духовное богатство, тем серьезнее относится к своему тексту, тем сильнее желает вселить в него Мысль — и в итоге получается осторожная скукота без юмора и парадоксов. Кто попроще — те и посамоироничнее. Не стесняются давать треш. Вообще — не стесняются. Пишут — и тут же над собой хохочут.

Но вот — самая умная девочка, самая начитанная и лирическая. Я у девочки приметила томик Бродского. Ого, говорю, Бродского любишь. А вечером девочка попрощалась, ушла и через минуту вернулась: «Я забыла тут кое-что самое главное». «Бродского?» — спрашиваю. «Нет, телефон, — пауза. — А Бродский — это совсем другое, — пауза, затем полушепотом, смущенно: — Он мой муж».

Неудивительно, в общем, что главного героя девочкиной пьесы, философа, зовут Осей. Осе тридцать пять, он очень одинок и печален, живет бобылем, носит шляпу и очки — и вот в один прекрасный день знакомится с маленькой девочкой, которая прививает ему любовь к жизни. Все бы хорошо, задумка крутая, но не хватает самого главного: что такого с героем происходит, что он преображается, что с ним, собственно, делает девочка? В первом драфте пьесы событий два с половиной, при этом они такие, ну, не значительные. Я решила зайти издалека. Спрашиваю: «Чего хочет твой герой? Какая у Оси цель?» Ося ищет смысл жизни, отвечает автор. Ох ты ж. «А еще?» А и все. Больше он ничего не хочет.

Я пытаюсь вспомнить себя в 15, 16, 17 лет — что я писала? Про что у меня болело? В 15 лет был рассказ «Дневник самоубийцы». Про девушку, которая сторчалась из-за любви и трагически погибла. О буднях наркоманов я знала тогда, мягко говоря, в теории. Но — хотелось, видимо, градуса, мощных обстоятельств. В 16 лет — внезапно история про 50-летних супругов, они поссорились из-за девки, которую привел домой сын, а потом трогательно помирились. Стояли во дворе дома, обнявшись, и источали взаимное тепло. Откуда этот сюжет? У меня ни папы, ни старшего брата, ничего такого. И только в 17 лет я написала про себя и про свою любовь.

Обычно дети, не считая невесты Бродского, все документируют собственную жизнь. Вот парень делает драму про любовный треугольник: он, она и она. «Это настоящая моя история, — раскрывает мне Дима тайну. — Мы с X встречаемся, а Y ее лучшая подруга, и она, короче, в меня влюблена, поэтому приходится от нее скрывать, чтоб не расстраивалась». По мере написания пьесы драматургия начинает мистическим образом вторгаться в Димину реальность. «Прикинь! — говорит Дима, заходя утром в класс. — Y все узнала. Надо менять финал». Я объясняю Диме, что он не документальное кино про себя снимает, а пишет художественное произведение, поэтому финал должен быть не как на самом деле в Диминой судьбе, а как интереснее, как круче для спектакля. Осознав, что у него есть абсолютный творческий карт-бланш, Дима вместе с соавторами начинает так и сяк вертеть героев, прикидывая, что бы с ними такого сделать: суицид? автокатастрофа? гомосексуальная связь?

Я смотрю на своих школьников, на их мозговой штурм, на то, как они строят друг другу глазки, — и понимаю, что в мою жизнь тоже что-то такое вторгается. Нежность и осмысленность.

Говорю же: редко же так бывает, что нет никаких сомнений в пользе дела, которое делаешь. Особенно если ты не строитель мостов, не пилот и не доктор, а пишешь тексты. Всегда существует большая вероятность, что твой текст ни в ком ничего не изменит. Что, будучи выброшенным в мир, мир не умножит. А тут — прямой эфир и наглядный результат. Счастливые лица, счастливые — с твоей помощью.

Конкретные, живые люди, которые не в состоянии свой интерес ни скрыть, ни сымитировать. То есть они просто не научились еще грамотно палиться. Застеснялся — заметно, выпендрился — тоже заметно, больно про что-то — тут же проговорился, понравилось — глаза заблестели немедленно, и человек не отводит глаз, потому что пока не так хорошо представляет, как он выглядит со стороны.

И ведь у них — пока они такие — есть гигантский шанс, что с ними что-то произойдет. Что они что-то сделают, просто потому, что не успеют подумать, уместно ли сделать. Импульс вперед технологии. А у взрослых — импульс позади технологии. Так хорошо умеем с собой обращаться, хранить лицо, что нет ни малейшего шанса на поступок, на декамуфляж. Когда школьники сдают на седьмой день свои беспощадные пьесы, выясняется обычно, что практически всех понесло в эпику, в судьбу человека. Не день из жизни, не неделя, а вся трасса целиком. Счет на десятилетия у них. Встреча спустя годы. Друг не узнал друга. Поэт не узнал лиргероиню собственного стихотворения. Парень мотается по галактике, колонизирует планету Новая Земля-2, а на старой Земле, на обычной, его ждет девушка. Девушку зовут, что характерно, Нора. Их практически всех как-нибудь так зовут: Дамиан, Кристофер, Жаннетт, Кейт. Ясное дело, разве с Машей или с Колей может случиться что-нибудь интересное, и не в космическом будущем, и не в средневековом прошлом, а прямо сейчас, сегодня?

Мы им устанавливаем лимит в семь страниц, не развернешься особо с описаниями, с поступательным развитием сюжета. К тому же школьники — повторюсь — мельчить не настроены, школьников манит романный или даже саговый масштаб. Им бы многосерийный фильм сочинять — с флешбэками, со всеми делами, а тут такая вынужденная нищета.

Приходится школьникам упихивать длинные жизни героев в десяток коротких сцен. Все происходит стремительно. Герои мчат по главным точкам: родился — женился — совершил важное научное открытие — развелся — опять женился — предал — потерял память — убил — убит. От всего человека нам остаются только главные точки. Так люди, с которыми еще мало главного произошло, разлиновывают эту абстрактную тетрадку. Такая у них селекция судьбоносных событий.

Выборы школьников не странные — понятные. Крупное событие отличить от некрупного можно даже при скудном практическом опыте ужаса и счастья. Опять же из скудности опыта вытекает наглость. Они так лихо швыряют героя в любовь, в прощание навек, в смерть, так легко даруют ему встречу жизнь спустя, так походя лишают всякой надежды, как даже сам Господь Бог остерегается иной раз и смягчает углы.

Два года назад, в последний день первого моего Class Act’a девочки притащили меня к листу ватмана, на котором, судя по подписям, нарисованы мы, преподаватели, я и Катя Бондаренко: «Любаша», «Катя». Что-то вроде длинноволосых русалок с выраженными талиями и грудью. Точнее, у Любаши грудь выражена, а у Кати нет, хотя в реальности — поровну. «Вам нравится?» — спрашивают девочки. «Нравится, — говорю. — Только вы Катину грудь забыли». «Ой!» — смущаются авторы, хватают зеленый фломастер и в два штриха наделяют русалку формами.

Последний день, день прощания — всегда как в пионерском лагере. С фотографиями на память, объятиями и добавлением друг друга в «Контактике». Я только пришла домой, только села думать с удовольствием про своих выпускников, как у меня зазвонил телефон. Номер незнакомый, голос женский: «Узнала? Не узнала? Ну вооот. Это Аня. Я что хотела сказать. Я уже соскучилась». Наверно, только от любимого мужчины такое приятнее услышать через пару часов после расставания. А может, и нет. Может, приятнее быть не может вообще ничего.

Август 2013 г.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.