Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

К ЧИТАТЕЛЯМ И КОЛЛЕГАМ

к у ш л я е в а

Театр и реальность. Такую тему мы выбрали для этого молодежного номера, выглянув как-то раз из редакционного подвала в маленькое пыльное окно, находящееся на уровне человеческих ног. Потом мы вышли на эту условную улицу (или в Интернет) и обнаружили, что она (улица, страна, реальность) стремительно меняется день за днем…

Тут и началась неравная гонка. С какой скоростью ускользают новости в ленте Фейсбука, с той же и мы гнались за ними, попутно пытаясь понять, участвует ли в этом забеге театр или, как ему свойственно, презрев суетный мир и уподобившись Диогену, закупорился в свою намоленную академическую бочку имени Кое-кого. В общем, определили тему «Театр и реальность», а подумав, присовокупили еще и тему поколений, раз уж это молодежный номер, раз мы только тем, что беремся его делать, утверждаем свое отличие от критиков другой генерации (а иначе зачем).

Социологи дали поколению двадцатилетних буквенное обозначение Y (может быть, таким образом определив его как величину неизвестную, а может быть, просто потому, что оно следующее за поколением Х) и отзываются о нас противоречиво: вундеркинды, но инфантильные, фрилансеры, но успешные, однако не карьеристы, не строители, не формулируют целей, но достижения все-таки уже имеются, конформисты, без собственного мнения, но зато свободны от чужого и вообще «как бы» свободны, так как «непоротые», к тому же (наивные) верят, что могут изменить мир…

театр начинается внезапно

Все вместе это напоминает прогноз осторожного астролога, который, чтобы не выдать свою некомпетентность, использует обтекаемые формулировки. Забудем все эти взаимоисключающие определения, в которых, впрочем, как и в любом астрологическом прогнозе, отыщутся совпадения с реальностью. И забудем на время о главном предмете, по поводу которого мы здесь собрались, — о театре. И даже забудем о неком обобщающем «мы», от имени которого до сего момента формулировалось это послание. То есть забуду я, а вы как хотите. Дальше — только мое субъективное мнение о моем поколении, взамен объективного «астрологического прогноза».

Один мой хороший знакомый (поэт, драматург, театровед) как-то высказал злую мысль: нет большей глупости, чем гордиться тем, что от тебя никак не зависит (это было о патриотической гордости). Позволю себе сходную глупость, так как горжусь тем, что принадлежу к «непоротым игрекам», но горжусь совсем недавно, и месяца не будет. А раньше, надев трагическую маску, с обычной для театральных людей экзальтацией могла заметить: «Какое у нас бессмысленное поколение! И какое инфантильное — ни за что не отвечает, ничего не хочет и так далее и тому подобное». Все фигня. И чтобы это понять, нужно просто выйти из подвала (чулана, бочки и так далее) и отправиться, например, в деревню Ручки Тверской области на Летнюю школу журнала «Русский репортер», куда мы и поехали частью нашей небольшой молодежной редакции. Кто приезжает на это и подобные мероприятия со всей России? Молодые люди от 15 до 30, чувствующие недостаток в образовании, дискуссиях, информации. Информации в различных областях: точные науки, политика, история, психология, социология, этнография, культура. Триста с лишним человек около месяца живут в палатках в маленькой деревушке и в июльскую жару с 10 утра до 12 ночи бегают с лекции на лекцию: жадно слушают, спрашивают, спорят, подвергают сомнению, ставят в тупик своими вопросами прилетевшего на правительственном вертолетике зам. министра образования (не потому, что вопросы глупые, а потому, что интервьюеры хорошо знакомы с проектом грядущей реформы). Одинаково пристрастно допрашивают и комиссара движения «Наши», и одного из организаторов оппозиции, с азартом анализируют современную пьесу (мы устраивали обсуждения «Наташиной мечты» Ярославы Пулинович и «Вия» Натальи Ворожбит) и документальное кино («Я тебя люблю» Павла Костомарова и Александра Расторгуева, «Дом у дороги» Алексея Жирякова, «Зима, уходи!» мастерской Марины Разбежкиной). Среди участников школы ощущается какая-то лихорадочная жажда информации, а главное (в отличие от предыдущих поколений) — способность поглощать ее в огромных количествах и усваивать.

сидят совсем без привилегий

Из киберпространства в повседневную реальность это поколение принесло знание о том, что одна версия недостаточна по определению, как и одно образование, один учитель, одна профессия. Летняя школа напоминала интернет-пространство с огромным количеством альтернативных возможностей. Ты постоянно делаешь выбор: чему учиться, у кого, а может, самому сейчас прочитать лекцию, взять интервью или дать его, обменяться опытом с travel-журналистами или пойти на лекцию о лагерной прозе Варлама Шаламова. Этот выбор, каждодневный, ежеминутный, выбор на всех уровнях нашего существования (что есть, что читать, куда смотреть, в каком государстве жить) — то, без чего наше поколение уже не согласно обходиться.

Не могу не сказать и о том, что это поколение (и пусть летят в меня разные предметы) обрело уже своих героев в лице Надежды Толоконниковой, Марии Алехиной и Екатерины Самуцевич. Сам несанкционированный «панк-молебен» в храме Христа Спасителя можно оценивать как угодно (я же не рассматриваю его этическую составляющую), он лишь завязка в этой истории. Но по законам драматургии (а эти законы объективней государственных) после полугодового заточения и кульминационного последнего слова в зале суда они превратились в настоящих героинь. Шотландский драматург Никола Маккартни считает (доказывая это на примере пьес Шекспира), что в драме должно быть четыре конфликта: с конкретными людьми («внешний»), с собой («внутренний»), с социумом вообще («горизонтальный») и последний «вертикальный» конфликт, неразрешимый, который в каждую эпоху свой. История суда над «Pussy Riot» идеально ложится в эту схему, только вместо вертикали (Бога, Рока, Экзистенциального ужаса) — у нас репрессивная государственная машина. «Пьеса» еще не окончена, но уже ясно, что эти героини двадцати с лишним лет будут ассоциироваться с нашим поколением (нравится это или нет) и что в искусстве (а особенно в театре, в драматургии) после их неканонической «троицы» уже невозможно существование персонажей «без свойств», без идей, существование героев, которые не делают выбора.

камеры наблюдения за ходом истории

Затактом о театре. В Вологодском ТЮЗе около года назад режиссер Борис Гранатов поставил реакционный по духу спектакль «Забыть Герострата», где последний представал бессмысленным современным юнцом, который не ведает, что творит. А главный герой спектакля Валерия Шацкого в Рязанском театре кукол — Диоген — так боялся опасностей, которые исходят от нашего «неразумного» поколения, что замуровал себя в бочке и уже оттуда учил уму-разуму. Однако если вылезти из бочки, правда, если просто из нее вылезти, то окажется, что Герострат тут совсем ни при чем, как ни при чем инфантильность, необразованность, потерянность, которые приписывают нашему поколению, и театральному в том числе.

Играли «Ипотеку и Веру, мать ее» в МТЮЗе,
а над театром летал полицейский вертолет,
и его было слышно во время спектакля
и потом на обсуждении.
Улица все время рядом, она внутри. И я не представляю себе больше театра
без этой улицы внутри.

Семен Александровский.
Facebook. 5 марта

к о з и ч

…И выглянув из редакционного подвала на улицу, мы увидели реальность, и реальность взрывоопасную: выборы, митинги… За этой реальностью было установлено круглосуточное наблюдение. Большие глаза профессиональных камер и маленькие — айфонов, айпадов и прочей техники, вплоть до окон вертолетов, откуда тоже снимали, — блестели повсюду, нельзя было не заметить такую большую аудиторию, внимательно выискивающую сюжет. Сюжет для новостей или для Фейсбука — неважно. Зрители ждали спектакля. Только не того, плохо сыгранного, который устроил Путин с выборами. Своего.

Первые посты о том, что реальность театрализована и кинофицирована, появились еще в марте. Месяц спустя во время акции «Окупай Абай» уже сам театр вышел на улицы и влился в митинги. 8 мая на Чистопрудном бульваре в честь праздника шли перформансы, и ОМОН даже пытался схватить актеров, участвовавших в них. А 14 мая у памятника Абаю Кунанбаеву Театр. doc сыграл спектакль «БерлусПутин». (Интересно, что театру даже удавалось предсказывать будущее: после постановки спектакля находящийся под следствием Берлускони приехал в Россию к Путину.)

О странном эффекте влияния искусства на реальность писал еще Славой Жижек в книге «Добро пожаловать в пустыню реальности». Там он приводил такой пример: многие голливудские фильмы-катастрофы так и не вышли в прокат после 11 сентября, потому что в них тоже разрушались башни Всемирного торгового центра. Идея этой трагедии существовала задолго до самого террористического акта. То есть виртуальная реальность переживается как самая настоящая. И оказывается чуть ли не важнее происходящего на самом деле.

Например, 5 августа стены ВКонтакте и Фейсбука облетела новость: Валерий Гергиев прервал концерт в Ковент-Гардене, где он дирижировал «Кармен», сломал палочку и потребовал прекращения процесса над «Pussy Riot». Немногие решили проверить эту информацию. Оказалось, что это фейк с сайта fognews. ru: никакого концерта в тот день Гергиев не давал.

Такая шутка в очередной раз доказала очевидную вещь: новости лишь создают впечатление реальности. Стоит написать статью, прибавить к ней фото и поместить в заслуживающем доверия издании, вроде «Петербургского театрального журнала», как люди берут все на веру. И чтобы избежать постоянного иллюстрирования, иллюзий доказательства, мы решили совершить на некоторых страницах журнала маленькие «террористические акты». Это коллажи, которые не имеют иного отношения к смыслу статьи, кроме ассоциативного. Их задача — раздражать, разряжать серьезность текста, когда читатель этого не ждет. Мы не претендуем на отражение объективной реальности. И фотографии не передают адекватно спектакль. И статьи — всего лишь мнение.

мыслить и страдать

Вот так, изучая отношения театра и реальности, мы выяснили, что сегодня сложно отделить театр (или кино) от улицы. Стало понятно, что вся история XX века — это процесс театрализации жизни, начиная от политики и заканчивая рекламой, о чем говорил еще Ги Дебор в «Обществе спектакля». Кинодокументалист Марина Разбежкина очень точно описала это состояние реальности в фейсбучном посте от 6 марта: «Я просидела весь день дома, смотрела Кассаветиса и тизеры из материалов моих ребят к будущему фильму о последних революционных днях.

В одном из них омоновцы задерживали молодого парня. Он кричал, они выкручивали ему руки и тащили к машине. Неожиданно в кадре появилось множество людей с видео и фотокамерами. Они молча и напряженно следовали за омоном, „отстреливая“ жертву и насильников.

Quis custodiet ipsos custodes?
Кто следит за следящими?

Драматическая ситуация сразу потеряла свою подлинность, стала фрагментом спектакля или фильма не слишком талантливого режиссера: и парень кричал чересчур истерично и громко, и бойцы уж очень старались, ломая его, — все на публику, на зрителя в последнем ряду.

И дальше, почти в каждом московском эпизоде: камеры, объективы, щелчки затворов и актерски несовершенные работы протестующих все равно за или против.

Еще немного времени — год, два, если все так пойдет и дальше, убийство реальности станет главным метафизическим преступлением режима. И настоящая кровь будет воспринимать как киношная, из тюбика, и человеческая боль станет просто актерским перформансом.

Зато Кассаветис не подвел. В его фильмах реальности было больше, чем в трагических документах последних дней. Да и качество актерской игры куда выше».

д м и т р е в с к а я

Наверное, мне не стоит писать очередное предуведомление к очередному молодежному номеру, потому что выйдет, пожалуй, одно брюзжание…

Каждый год мы предоставляем молодым критикам автономию, и каждый год тема номера упирается примерно в одно и то же — проблему поколений. И я все больше устаю и раздражаюсь на разговоры моих молодых коллег о поколенческом… Может быть, потому, что я никогда не ощущала себя внутри поколения. И даже в молодые годы никогда не возникало желание прокладывать штыками дорогу своим ровесникам-режиссерам, все определяло эстетическое, художественное, и было абсолютно все равно, какому поколению принадлежат Эфрос, Любимов, Гинкас и Додин. Вписанность в generation всегда была для меня подавлением чего-то отдельного, личностного, и ощущать себя в ряду тех, кто формально считался моим поколением, не хотелось. Более того, всегда казалось, что поколенческая привязка нужна только тем, чья личность еще не сформировалась. А не сформировалась — сиди, формируйся, особенно если имеешь отношение к словесности и художествам.

В общем, лично у меня все сущностные отношения складывались или со старшими, или с младшими, а внутри поколения были исключительно «разные судьбы». И ощущать себя в этой поколенческой стае часто не хотелось вовсе…

Говорят: они по-своему слышат время, поэтому они — поколение. Но время слышат вне зависимости от возраста. Или не слышат. Поколение — это, конечно, общность контекста, один цитатный ряд, но он тоже определяется не возрастом (мы цитируем книги, читанные в детстве, но они написаны старшими), а средой. Среда всегда была для меня самым важным, именно она разводит поколения изнутри. Но когда мы начинаем делать очередной молодежный номер, я из года в год слышу в редакции: «Это наше поколение, это ваше поколение, это вписывается в наше поколение, а то не вписывается…». Короче, я устаю от пафоса самоутверждения поколения, по сто раз повторяю, что личность не нуждается в поколенческих подпорках, и сама впадаю в пафос…

А впав в него, вижу, как разговоры о поколении нарушают работу профессиональной «палаты мер и весов», преувеличивая значение персоны, а иногда и создавая на полупустом месте репутации и даже имена. Принадлежность к generation как бы укрупняет фигуру и нагружает персонажа свойствами, которые молодым авторам хочется видеть отличительными для себя самих…

В момент сдачи этого номера мы разговаривали с Василием Сигаревым в связи с премьерой фильма «Жить», и он объяснял мне, что в последние годы возникла новая природа актерского существования, как бы новая правда. Я возражала ему, что Олег Борисов, Василий Шукшин или Ролан Быков умели держать на крупном плане столько психологических слоев, уровней, движений, что рядом с этим игра Яны Трояновой или Ольги Лапшиной, демонстрирующих подлинные состояния, но не более, — не сложна. Сигарев меня точно не понимал: то, что для меня сложность, для него — непереносимый пафос и наигрыш, а то, что для меня — художественный смысл, для него — «так люди не живут». Не он один чувствует так. Но что это — свойство времени, поколения или среды, из которой вышли новые «почвенники», бытописцы, отстаивающие новую очерковую правду и радующиеся полуформе этюда, эскиза, наброска как совершенной форме?

этот спорный театр

Вообще, о любом поколении я стала бы говорить лет через десять. Когда его «типичные представители» пройдут земную жизнь до половины, когда поколение выскажется, сформулирует себя. Но в номере, который вы держите в руках, читатели и коллеги, поколения молодых формулируют свои свойства прежде состоявшегося художественного высказывания. И, быть может, в этом их поколенческая доминанта…

В год 20-летия «ПТЖ» пытаюсь вспомнить: создавая журнал, хотели мы голоса поколения? Нет. Мы хотели свободы личностного критического высказывания, неангажированности, чтобы — никакого предрассудка любимой мысли, в том числе и мысли о поколении. И даже наоборот: Кугель, ау, тени, скользните к нам!.. Мы окликали предшественников, клялись культурными кодами, ходили по забытым адресам.

Прошло два десятилетия (журнал — почти ровесник тех, кто делал этот номер). И, может быть, естественно, что в наступающем тоталитаризме (при этом с Фейсбуком и ежедневной свободной сетевой болтовней) для сегодняшних молодых настало время пробиваться штыками именно поколением? И точно — искать связь театра не с тенями, а с реальностью (как искали то же самое мы в темные 1980-е). Пока не нахожу ответов. Но если и вижу нынче какой-то дефицит, то это дефицит личностей. Тех, которые противостояли бы своему поколению. Потому что только они и оказываются в итоге лицом этого самого поколения…

Сентябрь 2012 г.

Комментарии 2 комментария

  1. Андрей Гогун

    Личное пространство снова начало сужаться. Тут не стоить грешить только на больное Отечество – это процесс повсеместный и неостановимый, ибо свобода информации увеличивает область знаний доступных еденичному человеку, но в то же время делает сведенья о нём доступным другому интересующемуся. Территория личной свободы нынче разрушается с двух сторон – со стороны структур, которым не выгодно делать информацию о себе открытой и прозрачной ороны фактической невозможности персоны не оставлять следов в мире состоящем из единичек и ноликов. При таком положении вещей реальность(достоверность) существования актёра играющего, ммммм… скажем Пилота Пиркса в спектакле по ставшим уже стипанковскими рассказам Станислава Лема, так вот – существование и актёра, и персонажа, и мира созданного писателем-драматургом-режиссёром действительно в несколько раз реальнее, чем винтимый оппозиционер на площади заполненной цифровыми камерами. И в этом смысле упомянутые выше пусси куда менее имеют отношение к реальности, чем ледяные кружева Борхеса или скажем “Приглашение на казнь” (театральные аналоги предоставляю искать читателям этого текста, бо чукча всё-таки “писатель” :). Пробиваться кучно и штыково можно только к ресурсам и благам – поиск новых смыслов и вращивание себя в реальность – работа сугубо персональная и гуртом неосуществимая. Контр-культура есть разрушение с целью утащить себе парочку кирпичей из образовавшихся развалин. Творчество – это, увы, занятие созидательное – и в этом смысле выбор известных персонажей в качестве портрета поколения выглядит скорее его диагнозом нежли просто определением. Живые люди в отличие от медиаличностей именно, что “живут так” – живут одновременно на нескольких уровнях – и сводить художественный образ к демонстрации одного состояния (или к их последовательному перебору) – это значит ограничивать актёрское, своё и зрительское личные пространства.

  2. Андрей Гогун

    Кстати – этот сигаревский отказ от многоуровневости, есть скорее всего следствие отношения к себе и к людям в первую очередь, как к медиаперсонажам – обитателям насквозь публичного пространства, где тонкие движения души неуместны и значение имеет только внятный и однозначный месседж. (Как тут не вспомнить средневековую Японию, где проявление естественных чувств и эмоций вызывало смех окружающих) Вроде всё 🙂

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.