Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

СПИЧ ОБ ОПЕРЕТТЕ — 2

И. Штраус. «Летучая мышь». Санкт-Петербургский театр Музыкальной комедии.
Дирижер Питер Гут, режиссер Миклош Габор Кереньи, художник Кел Черс

«Летучая мышь» витает над театрами России: она в фаворе, множится в геометрической прогрессии, становится символом оперетты как таковой. Она задевает крылом оперные театры — Геликон, Музыкальный театр им. К. Станиславского и В. Немировича-Данченко, Новую оперу, Большой — и прочно поселяется в опереточных, свив уютное гнездышко: редко, когда отсутствует в афише. Ее ставят и переставляют, перечитывают заново с разной степенью радикализма. Ближайший крайний случай — спектакль Бархатова в Большом (см. «ПТЖ» № 60). Последняя премьера в Петербургской музкомедии в чем-то с этим спектаклем рифмуется, хотя внешне остается в рамках традиции. Впрочем, обо всем по порядку.

В программке значится ставшая за последние годы привычной формула: совместная постановка с Будапештским театром оперетты. Имя режиссера также хорошо известно — Миклош Габор Кереньи. Он возглавляет театр венгерской столицы. Ему принадлежит крылатая фраза о том, что оперетта есть смесь романтизма с абсурдом, которая каждый раз просится быть процитированной, настолько она отвечает сути того, что делает постановщик. Для него это, видимо, рецепт подхода к классике и принцип взаимоотношений с материалом. В данном случае с материалом Штрауса. Правда, в абсурд режиссера тянет все больше и все дальше. От «абсурда» представительствуют золотая фигура Штрауса из венского парка и юркий старичок Фрейд — как лейттема спектакля.

Сцена из спектакля.
Фото Е. Игнатьевой

Сцена из спектакля. Фото Е. Игнатьевой

На сцене центральное место занимает гигантский скелет бутылки шампанского, сооруженный из золотистой проволоки, рядом скелеты бокалов, лесенка — подиум, на котором восседает в кресле полураздетая Розалинда, какие-то витиеватые широкие проволоки нависают сверху, имитируя, видимо, серпантин. Все это недвусмысленно, или, скажем прямо, лобово и тривиально, информирует нас о вечном празднике жизни. Дальше в декорациях по сути ничего не меняется — только цвет кулис и задника: на балу у Орловского кабинет сцены обретает цвет бордо, а слово «бордо» настоятельно требует трансформации в слово «бордель» — во всяком случае, все на это наталкивает. Если не знать, что Кереньи венгр, и посмотреть на подмостки, то может показаться, что он немец и в народном германском духе ставит незамысловатый фарс, когда все шутки, тычки и затрещины, что называется, ниже пояса или, как интеллигентно выражался М. Бахтин, уровня телесного низа. Какая уж тут венская жизнь с ее пикантностью и шармом! Какая уж тут легкость бытия с милыми нарушениями некоторых жизненных норм. Мораль полностью отсутствует для обитателей этого опереточного дна. Розалинда, безусловно, изменяет мужу, он ей, все остальные — со всеми остальными и друг другу. И только Фальк, затеявший, согласно оригинальному либретто, всю эту кутерьму с переодеваниями, периодически, то с грустью, то с отвращением, смотрит на сей низкопробный карнавал.

Сцены из спектакля.
Фото Е. Игнатьевой

Сцены из спектакля. Фото Е. Игнатьевой

На сцене царит и властвует пошлость — настоящая, жанровая, опереточная. Можно было бы развернуться и уйти, если бы не одно обстоятельство. Уж не знаю, понимают это артисты или нет, но пошлость эту они играют как пошлость в квадрате или кубе, почти как сатиру на пошлость. Не случайно главными героями спектакля становятся вовсе не Генрих с Розалиндой, в конечном счете — они как все. Герои — Орловский и Ида. Они воплотители, они символы царящей и процветающей в отнюдь не симпатичном обществе системы ценностей. Им отданы все трюки, они кувыркаются, и веселят, и веселятся, и их способ жить — трюк, трюк, еще один трюк. Первый акт заканчивается кульминацией бала у Орловского и второй начинается кульминацией бала у Орловского. Это ход, прием, решение.

Вот здесь и возникают рифмы со спектаклем Бархатова в Большом театре. Там презирался гламур, здесь презирается пошлость, в том числе и самого жанра. Кереньи не менее жестко смотрит на героев, приключениями которых упивались больше чем столетие. Их шалости и Кереньи, судя по спектаклю, перестали казаться милыми. И он, хотя и иными, чем Бархатов с Марголиным, средствами воплощает вырождение и распад. Но в отличие от авторов московского спектакля он не разрушает жанр, а остается в его рамках, в его законах, на его территории. Про питерский спектакль не скажешь, что это не оперетта, и некоторым даже смешно. Однако и второй план спектакля не может не считываться, особенно когда рядом — всего в шестистах километрах (для России не расстояние) — постановка в главном театре страны. Там белоснежный лайнер под названием «Штраус» тонет и всплывает. Здесь в лайнер, а скорее, в утлую лодочку превращается та самая проволочная бутылка шампанского, положенная теперь плашмя. В нее заталкиваются все участники действия в финале. На столь ненадежном плавсредстве, пребывая в бурном и неизбывном веселье, они отправляются в собственное плаванье, погружаясь в театральный пар и дым…

Ноябрь 2010 г.

В именном указателе:

• 
• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.