Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

И ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ

ОКНО В МЮЛЬХАЙМ

„Ревизором“ Гоголь, в сущности, не хотел никого обижать. Но от удовольствия опрокидывать и переворачивать он как художник тоже не мог отказаться.

Абрам ТЕРЦ. «В тени Гоголя»

Несмотря на способность образов жить своей самостоятельной жизнью, ваша активность является условием их развития.

Михаил ЧЕХОВ. «О технике актёра»

СЦЕНА 1

Санкт-Петербург. Зима. Подвал «Приют комедианта». Низкий потолок. Полутемно и сыро. Сергей Дрейден в кроссовках и ушанке, после спектакля «Немая сцена», один. С книгой.

Дрейден (читает). «Ум и желудок мой оба голодают. Гоголь — Пушкину, октября 7, 1835, СПб…»

Роберто Чулли, в чёрном пальто, вошед, останавливается. Оба в испуге смотрят несколько минут один на другого.

Чулли (через переводчика). Я пришёл к вам с тем, чтобы сообщить вам преприятное известие. Позвольте предложить вам поехать ко мне на фестиваль. В Германию. В Мюльхайм на Руре.

Дрейден (через переводчика). Вы знаете, а мне это нравится! И так вовремя! Я ведь «Немую сцену» уже давно не играю, только вот сегодня, по случаю, и чувствую — не развиваюсь. И чем бы, думаю, спектакль оживить? А тут вы. Так приятно!

Гастрольная афиша спектакля «Немая сцена». Мюльхайм, мая 1993 г. Фоторепродукция В. Дюжаева

Гастрольная афиша спектакля «Немая сцена».
Мюльхайм, мая 1993 г.
Фоторепродукция В. Дюжаева

…очередь в немецкое посольство была длинная и ежедневная. С. Дрейден приходил в эту очередь в длинном и странном чёрном пальто и почему-то сообщал мне, стоявшей рядом, что поедет в Мюльхайм в этом самом пальто…

Первым, кого я встретила в белоснежном коридоре белоснежного отеля, приехав в Германию на фестиваль «Театральный ландшафт России», был Дрейден в чёрном пальто. Стояла жара, он уже шёл в театр готовиться к спектаклю, но успел рассказать, что в Мюльхайме замечательно, только он, прожив здесь уже три дня, совершенно не распознал, что может по утрам бесплатно завтракать в ресторане отеля. Поэтому, взяв термос («Не делай, Марина, этой глупости!»), каждое утро он отправлялся на кухню и, попросив: «Хот вота, плиз…» («Hot water, please…»), — возвращался в номер и заваривал себе и своей семье чай…

Я приехала именно в тот момент, когда возможность ежедневной «халявы» стала ясна, и три утра без ананасового компота откликнулись в душе Хлестакова горькой обидой и искренним возмущением. «Это что здесь за гостиница, — жаловался он Городничему на первом спектакле. — Не кормят вообще! Ходишь, просишь: „Хот вота, плиз… Хот вота плиз…“ А есть хочется. Какой скверный городишко!»

А Городничий (конечно, на сей раз городничий маленького заштатного Мюльхайма на Руре) искал ощупью номер комнаты, где проживает «инкогнито проклятое» и, нащупав, сообщал немецкоязычной публике (то есть, показывал «на пальцах) найденную в темноте цифру: № 212. Это был номер Дрейдена в отеле «Conti»…

Прожив несколько дней в Мюльхайме рядом с Дрейденом, к тому времени уже подробно написав о «Немой сцене» и её природе*, я имела возможность не просто ещё раз убедиться в живой импровизационной природе этого уникального моноспектакля, но с близкого расстояния почувствовать «способ репетирования», а вернее — увидеть способ жизни актёра Сергея Дрейдена в связи со спектаклем «Немая сцена».

*См. Возвращение фортепиано // Театр. 1990. № 2. С. 64.

Есть очень немного художественных натур, для которых творческий и жизненный процесс («землю попашем — попишем стихи») не разделяется во времени и пространстве, а составляет общий поток жизнетворчества. Здесь не стоит вспоминать Евреинова, «театр для себя» С. Дрейдена — это другое, это не творение собственно театра, а существование, органический процесс творчества как такового, не ограниченный никакими рамками и законами отдельно взятого искусства театра и не имеющий содержанием эстетизацию жизни, Дрейден живёт так потому, что живёт т а к, а не потому, что понимает жизнь как театр. Он сам по себе — театр, и для того, чтобы быть театром, ему не нужно осознавать действительность как театральную материю, но постоянный процесс его творения вбирает окружающую жизнь и превращает в театр то, что театром не было. Он адаптирует нетеатральную действительность к себе, то есть к театру как таковому.

Он овладевает окружающим пространством.

Куда приехал Хлестаков? В провинцию. Пусть даже немецкую, но провинцию. В Мюльхайм.

Откуда приехал Хлестаков? Да из столицы! Из самого Санкт-Петербурга!

На этой драматургии, хотя и по-разному, построил Дрейден свой мюльхаймский сюжет из двух представлений «Немой сцены». Дважды «немой», потому что знающая интригу «Ревизора» немецкая публика, естественно, не понимала ни одного конкретного слова из гоголевского текста и дрейденовских «отсебятин». И в этом была свобода!

Как обещал Хлестаков провинциальным чиновникам решить в Санкт-Петербурге все их проблемы! Только дайте денег, немецких марок — и всё решу! Потому что Петербург — это Петербург, там всё есть, только денег нету. Там всё большое, великое (да, да, у вас здесь — маленькое, а у нас — великое). Даже то, что у нас маленькое — лучше, чем у вас большое. Вот рыбка корюшка и ряпушка…

Накануне, как выяснилось, Чулли угощал Дрейдена каким-то блюдом из акулы в театральном ресторанчике «Мама Роза»… И что эта огромная акула (хотя, конечно, почему бы и не акула?) по сравнению с нашей малышкой корюшкой и ряпушкой?! Кажется, ещё ни на одном спектакле Городничий не обгладывал рыбьи косточки с таким ностальгическим сладострастием и законной национальной гордостью, ибо корюшка и ряпушка точно неизвестны сытой Германии.

— Если бы были деньги — я бы не играл здесь, давно бы уехал, — признавался Дрейден-Хлестаков на втором спектакле. Какая-то публика не та, надо в другое место…

И преодолевал «языковой барьер» самым естественным образом: при первой встрече Городничий и Хлестаков у него стали общаться… через переводчика (потому что — полное непонимание, верно ведь?). Как он сам — с Чулли в «Приюте комедианта» с низким потолком… Он «плёл, плёл и не сбивался», пользуясь всеми наречиями мира и путал французский с англо-нижегородским так, как может это сделать только наш выдающийся соотечественник.

— I am Russian actor! — бия себя в грудь, настаивал Хлестаков, и восторженный, замороченный зал, и задёрганный переводчик Филлип («Переведите! Она говорит, что мне не идёт палевое платье! Ты правильно перевёл? Палевое!») верили в то, что он говорит правду — Russian actor. Michael Chekhov… Hohol… Sehr schon!

Но когда Дрейдена интересовала публика да ещё успех? Он играл для Роберто Чулли, «городничего» Театра на Руре*, который тоже сам по себе — персонаж театра, обожающий колоритные типы, театральную игру и жизненную клоунаду. Он вписывает себя краем в вахтанговскую традицию, но, думаю, идея тотальной театральности по Евреинову нашла в нём непоказное (и, вероятно, им не осознаваемое), глубокое воплощение.

*Об этом театре см. «Петербургский театральный журнал». 1993. выйдет № 2. С.35-38.

СЦЕНА 2

Мюльхайм. Кабинет Чулли. Высокий потолок, цветущая магнолия за окном. После спектакля. Входит С. Дрейден с букетом цветов и в чёрном пальто. Присутствующие аплодируют.

Дрейден. Без чинов. Прошу садиться. Я не люблю церемоний, напротив, стараюсь проскользнуть незаметно. Но никак нельзя скрыться… Все аплодируют.

Дрейден (раскланявшись и воздев затем руку). Роберто! Я не случайно приехал к вам в этом пальто, Роберто! Потому, что когда петербургской зимой вы пришли ко мне в «Приют», вы тоже были в чёрном пальто, Роберто! А это пальто я получил два года назад в посылке с гуманитарной помощью. И когда я увидел вас, я подумал: уж не вы ли, Роберто, прислали мне два года назад это пальто, чтобы я приехал в нём к вам в театр?! (Поднимает руку, и становится виден «секрет» пальто: отверстия типа дыр под мышками). Спасибо, Роберто!

Чулли (отстранив руку с сигарой, улыбаясь). Я подарю вам пальто.

Дрейден. Нет, Роберто! У меня в Петербурге много есть пальто… тридцать пять тысяч одних пальто… и я тоже могу прислать вам… Вы какое любите? Вот! И будем обмениваться.

Немая сцена.

В фильме «Окно в Париж», где С. Дрейден сыграл главную роль, опять прикрывшись кинопсевдонимом «С. Донцов», его герой-идеалист учитель Николай Иванович никак не хотел остаться на вечном празднике парижских бульваров. Играя на дудочке, он, Орфей из коммерческого лицея, гипнотизировал и уводил за собой цепочку учеников. Уводил от сытой «халявы» и бульварных заработков — обратно, в грязный криминогенный Петербург. А как же иначе! Побыли — и довольно. Домой, домой!

Как очевидец могу документально зафиксировать полную идентификацию. То есть, Сергей Дрейден вёл себя в жизни так же, как его киношный герой. Он легко встретился и легко расстался с сытой Германией, благодарный ей так же, как она была благодарна ему. Он радовался тому, что был в Мюльхайме неделю (не много, но и не мало, а в самый раз). Домой, домой! Он аккуратно, как книжку Гоголя, закрыл за собой «окно в Мюльхайм» и поехал репетировать Просперо. Свою роль.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.