Петербургский театральный журнал
Внимание! В номерах журнала и в блоге публикуются совершенно разные тексты!
16+

ПОСЛЕДНИЕ 10 ЛЕТ НАШЕГО ТЕАТРА. ЧТО ЭТО БЫЛО ЗА ВРЕМЯ?

Отвечу в двух аспектах.

Мне было очень хорошо! Были сделаны спектакли, которые я мечтал сделать, и они совершились. Я встретился с партнерами, о которых мечтал. Я играл авторов, которых хотел играть…

Но есть еще театр. За эти десять лет он подтвердил мой прогноз, который я высказал еще 35 лет назад, — он стал играть две вещи. Во-первых, мюзикл. Это прекрасный жанр, но он стал хищным и съедает драматический театр. Во-вторых, хэппенинг. Вернее, 30 — 35 лет назад это называлось хэппенинг, а сейчас превратилось в модернистическое искажение драматического театра, в непрерывные мучительные выдумки, как бы искривить пространство сцены, зала, отношения со зрителем, в боязнь прямого контакта, когда зритель смотрит, а артисты играют то, что написал автор. Это все совершенно очевидно искривилось за десять лет.

Были ли произведения за эти десять лет, которые для меня были восхитительными? Были. В Москве — Астафьев во МХАТе, например. В Питере — спектакли Бутусова. В Париже — спектакль «Правда и неправда». В Москве в виде гастролеров — «Чайка» Бургтеатра.

То есть явления были. Театр не потерял зрителя, но отчасти потому, что он перестал быть театром. Он во многом стал зазывающей ярмаркой, которая кричит: «Мы вам покажем женщину-карлика с бородой» — и показывает. Это сейчас называется тоже театром и, в какой-то мере, побеждает. Вам нравится, что у нас есть зрители?.. Вам нравится, что билеты могут дойти до 10 — 12 тысяч рублей? Речь идет о музыкальных спектаклях, когда приезжают люди из тех городов, где я тоже бываю и работаю, — из далеких иностранных городов. Там это тоже стоит дорого, но вдвое дешевле, чем в России.

Я еще долго могу говорить о тех вещах, которые меня беспокоят, но, пожалуй, сосредоточусь на одном. Эти десять лет уже кончились, начинаются новые десять лет. Я сделаю все, что от меня зависит (соберу свои уже слабеющие силы), чтобы жил и сохранялся тот театр, который я знал раньше. Театр, стоящий на литературной основе, театр, любящий автора. Театр союза автора, режиссера и актера, где ни один из этих компонентов не может быть раковой опухолью, съедающей все вокруг. Этот театр пока еще имеет зрителя. За десять лет я шесть раз объехал земной шар. Я выступал в сотнях городов, как в России, так и за границей. И я знаю, что такой зритель еще есть, он еще многочислен. Давайте попробуем его не растлить до конца, не отогнать его от театра. Несмотря на все перемены, есть взаимоотношения зрителя и драматического театра.

Я полагаю, что достижение последнего десятилетия — это существование «Петербургского театрального журнала». «ПТЖ» — это, во-первых, всегда высочайший художественный уровень текстов — а это важно и это теперь редко. Во-вторых, это — действительное, а не мнимое присутствие в театральной ситуации. «ПТЖ» — это люди театра! И, наконец, «Петербургский театральный журнал» — это очень высокая информативность. И она не в том, чтобы рассказать вообще обо всем, а в том, чтобы та вещь, которая стала объектом внимания, была рассмотрена с разных точек зрения. Это особый принцип, который мне крайне нравится. Я многое узнал из того, что не увидел, не сумел и никогда и не увижу, — но я знаю, потому что читаю этот журнал! С этим я его поздравляю.

Ноябрь 2002 г.

Не знаю, я живу вне театра. Я пишу пьесы и не слежу за этой жизнью. Мне кажется, актерская школа переменилась — пошла какая-то американщина. В Петербурге как-то все живее, там сохранилась театральная культура. А что здесь — я не знаю.

В Петербурге просто идут мои пьесы и пьеса моей дочери. И это очень хорошие спектакли, которые поставил Володя Туманов. В Москве, правда, была хорошая премьера по моей пьесе — «Панночка» в Драматическом театре им. Островского. Вот сейчас, в данный момент, по-моему, года два уже как оживление пошло, а в те годы была какая-то ужасная каша, неразбериха, жажда походить на Америку.

За драматургией я вообще не слежу. Черная полоса постмодернистской драматургии мне неинтересна. Есть два имени — Василий Сигарев и Строганов с Урала — это просто гениальные авторы. А все эти постмодернистские пьески могут быть и хорошо написаны, но мне просто неинтересны. Больше я и не знаю, что сказать, потому что нахожусь вне процесса.

Ноябрь 2002 г.

Последние десять лет нашего театра, как и предыдущие двадцать, что на моей памяти, отличались тем, что театральная критика (с которой, на мой взгляд, у нас полный швах) все время перекрашивала собак в енотов. И это меня раздражает и бесит, потому как сориентироваться в прекрасном и яростном мире сегодняшнего театра совершенно невозможно даже такому стреляному воробью, как я, а уж о молодежи, приходящей в театр сегодня, и говорить не приходится. Девять лет я преподаю в Екатеринбургском театральном институте на курсе «Литературное творчество». В провинции живут люди, верящие в то, что в газетах и журналах напечатано. Расхваленный до небес спектакль привозится в Екатеринбург, студенты идут, смотрят его, потом вопрошают: «Дак это плохо или хорошо?» Когда я начинаю ругать спектакль, мне не верят, потому что думают, что я злобный завистник и всех ругаю. (Я, и правда, всех ругаю, но завидовать — никому не завидую. Нету такого в России театра, драматурга, режиссера, которому бы я завидовал.) И сколько ни говори, что это безвкусно, пошло, гадко, — бесполезно, не верят («ведь в газете (журнале) напечатано совсем другое!»). И это ужасно, потому как театральная критика воспитывает дурной вкус, страшнее которого в театре нет ничего. Марина может обижаться, но как конкретный пример из «ПТЖ» — вознесение до небес спектакля Козлова «P.S» (или как-то так называлась эта катастрофа — пусть не обижается Григорий, это мое сугубо личное мнение, могу я его высказать? Мне и не такое говорят, я молчу). И еще сотня штук спектаклей, которые хвалятся по кумовству, по знакомству или еще черт знает по каким причинам, но не из любви и честного отношения к театру.

Мне скажут: так что, главная беда последних десяти лет нашего театра — театральные критики? Отвечу: одна из бед, несчастий, проклятий русского театра. Они формируют дурной вкус, и это отвратительно. Виктюк сказал: «Как может кухарке, которая пришла критиковать мой спектакль, понравиться то, что я сделал? Я против нее спектакль ставил, а она пришла статью писать!» Немереное количество «театральных кухарок-критиков» меня просто угнетает.

Что это было за время, эти последние десять лет? Время было замечательное. За всех говорить не буду, про себя скажу: я жил и живу, солнце светит, травка зеленеет, идет снег, приходит весна, потом лето, осень, зима, снова весна — я бегаю на репетиции, пишу пьесы, остаюсь главным редактором журнала «Урал», занимаюсь со студентами, люблю театр, жизни своей без него представить не могу, мне интересно и радостно, а на все остальное мне — плевать. «Коляда — это ужас, летящий на крыльях ночи», — написала недавно одна московская «кухарка». Врешь. Не верю я тебе. Я хороший. Другая написала, что в моих пьесах «народ — быдло». Ну и дура. Ты моих пьес не читала, дура, дура, дура.

Хороших спектаклей в театре (кроме своих) не видел двадцать лет. Был членом жюри «Золотая маска» два года назад, посмотрел 17 спектаклей — лучших по России. По мне, так один другого хуже. Хороших современных пьес не помню. Есть чудесные пьесы Василия Сигарева и Олега Богаева — так Богу было угодно, чтобы они стали моими учениками, но и без меня, думаю, они стали бы тем, что они из себя представляют сегодня.

У меня сбылись все надежды. У меня все исполнилось. Я придумываю сотни проектов — что-то получается, что-то нет, но главное — я не умею проигрывать.

Простите.

Ноябрь 2002 г.

Расцвет произошел. Светает… В1992, как я вспоминаю, был мрак с театром. Я жил тогда уже в Москве и начал активно ходить по театрам. И меня так понемногу сдувало-сдувало, что я прекратил это делать. А за 10 лет все-таки произошло накопление, причем не только в новой драме, новой режиссуре, но и во всех областях. Если кто-то занимается «другим театром» — то и у них накопление произошло. Так что получается, что я верю в прогресс.

Перспективно то, что театр поляризуется, расходясь на разные ветки. Вот есть новая драма — искусство актуальное. Вот пошло искусство режиссерское, искусство интерпретации. Вот мюзиклы. Это все как ветки железнодорожные. По поводу «великой эпохи» — это ложь. Когда говорят про великую советскую эпоху — я не верю. Я жил в это время и знаю — это все платяные шкафы, многоуважаемые, которые вроде и были, а на самом деле их не было. До этого я не берусь судить, может быть, и была великая эпоха. Но за последние 10 лет миф рухнул. Для кого-то он, возможно, закрепился. По величине — это были режиссеры-титаны. Но эти титаны ничего не делали.

Ноябрь 2002 г.

Мне кажется, за прошедшее с 1992 года десятилетие возникли чудные возможности у артиста быть приглашенным на определенную роль определенным режиссером в Репертуарный театр: репетировать и играть эту роль.

Мне кажется, что я видел замечательные спектакли за прошедшее десятилетие — это цельные представления: умные, глубокие, с чудесной игрой. Я их перечислю, а рядом укажу фамилию режиссера-создателя.

«Волки и овцы» — Фоменко

«Тарас Бульба» — Жолдак-Тобiлевич IV-й

«Граница» — Левинский

«Школа для дураков» — Каменькович

«В ожидании Годо» — Бутусов

«Черный монах» и «Дама с собачкой» — Гинкас

Только теперь посмотрел телеверсию «Ханумы» (спектакля не видел) — какая чудная постановка Г. А. Товстоногова, как артисты играют хорошо!

Ой, еще вспомнил! Приезжал швейцарский мим и клоун — старичок — то ли соученик, то ли ученик М. Марсо, и на малой сцене театра Ленсовета игрался им сочиненный спектакль, кажется, по сказке, с акробатикой, музыкой, клоунадой и пением. Это был удивительный театр, мир откуда-то…

Ноябрь 2002 г.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.