Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

МОСКОВСКИЙ ПРОСПЕКТ

«ЕСЛИ ДАЖЕ ВЫ В ЭТО ВЫГРАЛИСЬ, ВАША ПРАВДА, ТАК НАДО ИГРАТЬ»

…Легким и высоченным «стрекозиным» прыжком, взметнувшись буквально над головами всех, в веселую босяцкую толпу первого акта «Эсмеральды» влетела шустрая девчонка с двумя коротышками-косичками. Не дав перевести зрительному залу дух — от такого прыжка нетрудно было обомлеть, — она «звонкоголосо» выговорила быструю ритмическую фразу, успев еще (между оборотами — юлой — в пируэте и новым — шутя, будто с трамплина, — взлетом) взглянуть-полюбоваться на собственную ножку и удержаться в перегибе перехода. И тут начались настоящие чудеса rubato: танец птахи сбросил силки ритма и мастерски заиграл в дозволенных ему границах метра собственными длительностями. (Редкое, признаться, зрелище, когда балерина «управляет» своей координацией, спонтанно, как ей захочется в момент самого танца, затягивая или укорачивая время па.) Прилив восхищения вызвало fermato позы: «аттитюд», задержанный, как словленный, на кончике пуанта. А плясунья вовсе не щеголяла эффектностью апломба. Естественное и счастливое дитя, изнутри которого бьет радость жизни — как у Бодлера: «… наивная! Всегда в восторгах новых! Со ртом ребяческим, смеющимся!» — она в зыбком равновесии еще распахивала руки так, словно выпускала из груди навстречу окружающим свое, полное желания всех обнять и всем открыться сердце… Но тут случалось непредвиденное: только что горевшая внутренним светом девочка внезапно гасла, как отключенная от тока лампочка… Страх отражался на ее лице, перебрасывался в тело, в ноги, обездвиживая вольную летунью. Секунду, чудившуюся вечностью, она пребывала как в параличе — и, должно быть, все зрители одновременно посмотрели вдруг туда, куда обратились ее наполненные ужасом глаза…

Часто ли в балете можно рассуждать о выражении даже не лица, а только глаз, о том, что говорится взглядом? (Балет ведь не кино, не склонен к крупным планам, и зеркало души здесь не глаза, а движущееся тело.) «Держать паузу» одними «говорящими» глазами на моем, уже немалом, веку из наших балерин умели лишь Алла Осипенко и Екатерина Максимова (что сыграло свою роль в их успехе на телеэкране и в кино). Теперь есть третья: глаза этой московской Эсмеральды красноречивы и без танца, и без слов. Так, встреча с Фебом — короткий, почти без танцев, эпизод — держится на их своеобразных, примерно пятисекундных соло: два задержанных на Фебе взгляда и третий — ему вслед. Между тем эти секунд пятнадцать невозможно изъять из содержательности роли, где сила их воздействия претендует на другие единицы измерения, чем время.

Н. Ледовская (Эсмеральда), В. Дик (Феб). Фото В. Лапина из архива театра

Н. Ледовская (Эсмеральда), В. Дик (Феб).
Фото В. Лапина из архива театра

…Спасенная от Квазимодо Эсмеральда — в руках у красавца-офицера. Ловелас прикидывает, как ему приударить за девчонкой, и поворачивает ее лицом к себе… Вместе с Фебом легко подивиться зрителю, помнящему веселую девочку-плясунью. Сейчас она совсем не та: мы видим строгий взрослый лик, с какой-то нездешностью во взоре — как будто во всеведении того, что вскоре будет пережито. (Мгновенное напоминание о вещих генах Эсмеральды: цыганка!) Мучительно-застывший взгляд на лицо Феба — как на свой рок. И тотчас горячий всполох глаз, вычитывающих, мнится, тайный знак погибели. Руки инстинктивно бросаются на помощь, закрывают глаза от роковой картины, и только прикосновение Феба выводит Эсмеральду из оцепенения… Мизансцена повторяется. Феб вновь пытается привлечь девушку к себе. Только теперь она осознает присутствие своего спасителя. Словно впервые его видя, она смотрит на него, заполоняясь — тут ошибиться невозможно — счастьем: все больше, все сильнее. В «распахнутости» взгляда, как прежде в распахнутости рук, — допуск прямо в душу, прямо в жар «подожженных» чувств. (Не удержаться от строки Бальмонта: «Слова любви, не сказанные мною, в моей душе горят и жгут меня».) И вдруг, словно спохватившись, что глаза выдали все Фебу, она уже знакомым импульсивным жестом накрывает их ладонями, становясь в этом столь естественном смущении опять похожей на девчонку, которой в самый раз забавные косички-коротышки. …Забыв обо всем на свете, Эсмеральда глядит туда, куда ушел ее возлюбленный. Она приросла к месту, чуть подавшись корпусом вперед. Но это только видимая неподвижность, которая не сковывает внутреннего динамизма героини, возможно, даже безотчетного для исполнительницы. Разве могла бы она нам объяснить, каким ее усилием доносится до зрителя в тот миг «стук» ее сердца, вернее, не сам стук, а то, как оно колотится у ней в груди? (Вполне допускаю, что физически в эти секунды у танцовщицы оно не бьется так, как это кажется.) Или что за секрет у ее глаз, постоянно «экранирующих» нам приливы душевного волнения? В их третьем «соло» этот секрет опять напомнил о себе — выражением такой устремленности вслед Фебу, такого желания догнать его во что бы то ни стало, что свершалась чудесная иллюзия: будто бы душа Эсмеральды тут и выпархивала из тела и уносилась к Фебу, а на месте оставалась всего лишь «оболочка» героини. Иллюзия столь очевидная, что публика стихийно аплодировала исполнительнице в ее статике…

Итак, расходящиеся по Москве слухи о какой-то поразительной Эсмеральде в возобновленном на сцене Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко балете Владимира Бурмейстера оказались ничуть не преувеличенными. Эта непохожая на рослых современных балерин миниатюрная танцовщица не похожа на них и своей увлеченностью тем, что в нынешнем балете не в чести: психологическим контактом с ролью, эмоциональными возможностями в ней. Еще сильнее отделял ее от них прорыв в исполнении за ту, означенную как-то Пастернаком, черту искусства, где нет «игры в героя», нет условности (даже и балетной) его существования, а есть абсолютно достоверный человек, чья жизнь вот сейчас и происходит — причем на уровне личности заведомо неординарной, в высшей степени чувствительной. Но самым, может, удивительным было найти в этой Эсмеральде утешение после окончательной сценической разлуки с последней московской любовью всех питерских балетоманов — Екатериной Максимовой. Казалось, именно она, Эсмеральду, кстати, никогда не танцевавшая, вселилась в исполнительницу роли, отмеченную тем же сочетанием природной грации и живых чувств, той же аурой очарования в своей детской непосредственности, той же предрасположенностью к духовному горению и максимализму. Наслаждаться этим высоким сходством можно было и на последующих этапах роли.

…Бал по случаю помолвки Феба с Флер де Лис. В момент ожидания невесты сюда развлекать знать танцами приходит Эсмеральда. Так по сюжету. Но не так на этот раз. На этот — она приходит за своей судьбой, ведомая вещим зовом сердца. Никакого положенного удивления при встрече с Фебом — ведь она и шла к нему; никакого внимания на окружающую обстановку и публичность их свидания — она вся поглощена переживанием своей любви, вся в упоении неведомых ей прежде чувств. Любовь так и стоит сиянием в ее глазах. Она уже не прячет их от Феба, и, не в силах сопротивляться их захватывающему, затягивающему в себя свету, тот делает шаг навстречу Эсмеральде…

Дуэт с Фебом — миг счастья героини — исполнялся под ту же музыку, на которую в классической петербургской версии поставлен дуэт Эсмеральды с Гренгуаром, выражающий, напротив, все ее отчаяние при виде Феба с Флер де Лис. Привычка к заложенному в скрипичной партии «страдальчеству» заставила поначалу внутренне восстать против свершенной в московском спектакле модуляции хореографии в «мажор». Однажды подобное разногласие между тематикой музыки и танца пришлось испытать во время дуэта из «Евгения Онегина» в постановке Д. Крэнко. Использованная для него знаменитая тема «Франчески да Римини» Чайковского в первый момент просто не позволила перенестись в ситуацию дуэта и включиться в течение хореографии. Однако постепенно логика и сила танцевальной мысли переломили «упрямство» слуха и совместили-таки два смысловых потока в незабываемое целое. Нечто похожее произошло и на московской «Эсмеральде». Но достичь согласия зрения и слуха здесь помогла не хореография, увы, мало примечательная, а балерина, танцующая точно на вершине счастья — с полной, без остатка про запас, «выкладкой» души. Эта интенсивность исполнения, превращавшая дуэт и идущую следом вариацию в ликующую симфонию любви, и сходилась в конце концов с мелодраматическим накалом музыки Пуни.

…Подхваченная за талию сильными руками Феба и задержанная в их «оковах» на весу, героиня на миг вместе с «почвой под ногами» словно бы теряла волю. В стихах Радловой есть строчка: «И я не дрогнула в его руках». Здесь же было видно, как именно «дрогнула», вдруг отдав себе отчет в своей полной принадлежности и покорности ему, но не ведая еще, что это и есть первый укол женского начала. Тревога скользнула по лицу и тотчас растворилась в накатившей волне радости. Теперь все дуэтные фигуры — подбросы в воздухе, верхние поддержки, кружения в руках — рождались у нее из неодолимого порыва к Фебу — порыва, принимающего форму самозабвенной преданности Эсмеральды и почти обоготворения в ее глазах героя. Такой максимализм опять возвращал к пронзительному ощущению природной «детскости», можно даже сказать «девственности» героини. Она явно ничего не знала о плотской стороне любви, бросаясь к Фебу как дитя — в потребности прильнуть и приласкаться, свернувшись комочком на его руках или уютно примостившись на его плече. (Трудно себе представить, что все это так же естественно могут повторить другие исполнительницы с более «взрослым» имиджем.) Даже в завершавшей дуэт ее позе на коленях перед Фебом — с сильным перегибом корпуса и откинутой, словно раскрытой «нараспах» грудью — читалась эта безраздельная душевная самоотдача (как в цветаевской строке: «Любить… Распластаннейшей / В мире — ласточкой!») ни о чем ином в любви и не помышлявшего юного существа.

Н. Ледовская (Эсмеральда). Фото В. Лапина из архива театра

Н. Ледовская (Эсмеральда).
Фото В. Лапина из архива театра

Не случайно эта тема вновь напоминала о себе во время свидания Эсмеральды с Фебом уже наедине. Отдельной похвалы заслуживала психологическая преамбула дуэта — то, как цыганочка, случайно увидев среди посетителей трактира Феба, застывала, не замечая больше никого и ничего, и в этой отключенности от мира, опять подпав под власть любви, сомнамбулически, точно не по воле, двигалась — именно не шла, а заторможено ступала, как в рапиде, — за героем в комнату, где только и проходила нашедшая на нее чара. Феб еще успевал воспользоваться моментом бессознательности, так же, как раньше, схватив и приподняв девочку за талию и пытаясь теперь, удерживая легкое тело на весу, поцеловать попавшуюся ему в руки жертву. Но он только вспугивал ее, заставляя избегать его прикосновений…

Абсолютно оправданно всей предыдущей логикой характера, но совершенно неожиданно для содержания этого недвусмысленно любовного (в любой из версий «Эсмеральды») дуэта исполнительница преломляла его через «сильфидную» коллизию — несоприкосновения идеальной и чувственной любви. Ее Эсмеральде вольготно было радостно порхать и танцевать вокруг и для героя, манить его своим восхищенным отношением, но, будучи словленной в его объятия, она становилась растерянным, ничего не понимающим ребенком. Мужские притязания в отношении такого «мотылькового», хотя и полного жизненной энергии, создания выглядели, пожалуй, неуместно. (Кстати, партнер — очевидный мастер и танца, и игры — искусно лавировал между положенными ему по дуэту действиями и импровизируемой партнершей ситуацией.) Но все же, отбросив церемонность, герой решался овладеть своей добычей. И финал сцены обретал неожиданную для себя диалектичность.

…Подобно Сильфиде в руках Джеймса, Эсмеральда обреченно замирала в крепких тисках Феба. В этот драматический момент и появлялся Клод. Ревнивец и злодей, священник обрушивал кинжал на спину Феба. Его удар, при всем своем коварстве, спасал героиню от ужаса насилия. Но — и это можно было прочесть в ее мгновенно «повзрослевшем» взоре — спасал лишь для нового страдания и гибели…

Она появлялась на той же площади, что и в начале, в присутствии той же толпы. Казалось, что рубаха смертницы давила ей на плечи, заставляя подгибаться ноги. Помертвевшее лицо, безжизненные косички-коротышки — та ли это девочка, так восторженно жившая и танцевавшая от переизбытка чувств?.. Кому понадобилась ее смерть? В ответ — молчание и неумолимость рока…

Партия Эсмеральды, благодатная для артистически одаренных балерин, за свою историю на отечественной сцене знала великолепных исполнительниц, заставлявших современников переживать драму ее жизни как свою. Матильда Кшесинская, Ольга Спесивцева, Елена Люком, Татьяна Вечеслова, Виолетта Бовт… Сегодня этот легендарный список продолжает Наталья Ледовская, чья незабываемая героиня просто обязала взяться за перо.

Декабрь 1999 г.

В указателе спектаклей:

• 

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.