Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

ХРОНИКА

ОПЕРАЦИЯ «Ю»

О. Мухина. «Ю». Студия театра «Мастерская Петра Фоменко».
Режиссер Евгений Каменькович

Из Петербурга в Москву, из Москвы в Петербург… Самая требовательная публика на московском спектакле — петербургская, и наоборот. Вряд ли это нуждается в пояснениях. А как обостряются противоречия в годину «Золотой маски»: любой провинциальный театр для Москвы желанней, приемлемей, нежели петербургский… Аканье и оканье, батон и булка, различие в мироощущениях… Так вот и ходят друг к другу в гости Петербург и Москва, точно Аист и Лисица из сказки.

Существует мнение о том, что питерская критика злая, привередливая. Даже от настоящих театральных событий открещивается заносчивыми комментариями. То ли дело в Москве: лишь только в какой-нибудь студии на чердаке огонек затеплился, чуть какая-нибудь талантливая студентка проклюнулась, так все уже пишут и нахваливают. Нередко авансом. Щедра московская критика, внимательна, благожелательна. Еще Пушкин писал: «Московская критика с честью отличается от петербургской».

Итак, выложив все аргументы против себя самого, петербургский критик все-таки рискнет поразмышлять о спектакле «Ю» московского театра-студии «Мастерская Петра Фоменко».

Уверяю вас, ни название пьесы «Ю», ни программка, кокетливо свернутая самолетиком (мол, никакой полезной информации в ней не содержится), меня не смутили. Право творческой личности быть «только облаком, полным огня», и звать за собой мечтателей не менее века назад отстаивал Бальмонт, не говоря уже о прочих словотворцах. При чем тут словотворцы? Да притом, что и драматург Оля Мухина, и увлекшиеся ее произведениями, фоменки, своим подходом к слову, своим к нему повышенным вниманием напоминают именно о литературных традициях начала века и 20-х годов. Еще на втором курсе «фоменки» инсценировали «Гарпагониаду» — произведение обэриута Константина Вагинова. И если ценители «Тани-Тани» вспоминали Чехова, то «Ю» зовет нас скорее к усладам заумного языка футуристов и прочих неформалов начала века. Плюс импрессионистическая легкость как закон этого театра, основное условие сценического существования. Одним словом, «будем как солнце» и «дар бул щел убещур». Развернешь программку-самолетик — там очень похожие на процитированные мною стихи Леонида Губанова «я ли? я ли? я ли? яр. яр. яр. ябед. ябед. ябед». А еще в спектакле существует своего рода интермедия — появляются гнусновато-уморительные старушки в черных платках (эти роли по очереди исполняют все артисты), которые не могут не всколыхнуть в нас воспоминаний об аналогичных персонажах Даниила Хармса.

Казалось, готова была я и к легкости невероятной, и к сумасшедшинкам, и к откровенному стебу. А уж к тому, что «все всех любят», нас еще «Таня-Таня» приучила. Только минут за двадцать до конца спектакля стало понятно, даже не кто кого, понятно, любит (это так и не выяснилось), но хотя бы, кто кому дядя, и даже это скромное открытие немало меня порадовало. Видимо, не смогла я отдаться вольному течению спектакля, а посему только опасливо переминалась с ноги на ногу на мелководье, выискивая, за что бы подержаться. Ладно, пусть все будут одного возраста. Пусть Аня (Ольга Левитина) 20 лет рассуждает о морщинах Андрея (Михаила Крылова) 40 лет, а на самом деле им лет по 25. Пусть. Время такое — все перетасованы, понятие поколения относительно. Но какое время-то? Идет война, условные декорации (художник Татьяна Кондрычина), изображающие окна избушки, отсылают нас к… да к чему угодно. То есть, опять — год никакой, мартобря восемнадцатое. Абсурд, одним словом.

В «Тане-Тане» покоряла именно сладость сиюминутности, стремление персонажей посмаковать молниеносно улетучивающиеся мгновения. В спектакле Владимира Туманова в Театре Сатиры на Васильевском герои легкомысленно отплясывали под второсортную попсовую мелодию, едва ли звучавшую на радиостанциях дольше одного лета. Атмосфера минутной неги, мимолетной влюбленности, краткого опьянения окутывала, обволакивала и зрителя. И невольно навевала ассоциации с бесконечным безумным чаепитием ранних чеховских пьес.

В «Ю» также сменяются пары, танцуя и отпуская остроты. Все во всех влюблены, все всех ко всем ревнуют… Кажется, как и в «Тане-Тане», не у дел остается мальчик, которому предпочли более зрелого кавалера, и девочка, жених которой оказался законным супругом поварихи и отцом восьмерых детей. Впрочем, и в этом я не уверена. Как-то не удалось понять, свыкнуться с этими персонажами, почувствовать их. Не было той самой атмосферы, которая, по большому счету, возникает из зрительских ассоциаций и мечтаний, спровоцированных актерской игрой. Причем нет ощущения, что это не входило в замысел создателей спектакля. Наверняка, сами артисты многое вложили в своих персонажей, слились с ними. Хотя, повторюсь, сложно говорить здесь о героях или о характерах. Скажу лучше о наиболее ярких, запоминающихся исполнителях.

Таковыми, безусловно, явились Михаил Крылов и Полина Агуреева. Первый — истинный комик, клоун, владеющий тонкими секретами этого ремесла. Неожиданные, уморительные гримасы лукавой физиономии и в то же время свет простодушия в глазах. Его Андрею, конечно, никаких сорока нет. Это юнец, буквально переполненный комсомольской принципиальностью, упорством, чистотой помыслов. А он все вскакивает на парапетик и, кажется, вот-вот застынет гипсовым отличником. Но это лишь одна ипостась артиста Крылова. Другая, не менее важная, — злобная, хитрая, чумовая и безалаберная старушка. И кто ее, любопытную до безумия, спас от падения из окна (помните Хармса?) — неизвестно. Описывать старушенцию не берусь, но поверьте, даже самый сдержанный зритель, завидев ее, начинает гомерически хохотать.

Что касается Полины Агуреевой, то тут взять на себя зрительское внимание ей как раз помогла ее Пирогова. Тоненькое создание, без конца спотыкающееся и подворачивающее ноги на высоченных каблуках, с подведенными глазами, пухлыми губами и милым кудрявым кавардаком на голове. Хотя, воля ваша, в ее голосе нет-нет да слышались капризно-кошачьи интонации Теняковой, а во всей ее асимметричной, очаровательно скособоченной повадке виделась знакомая всякому петербуржцу манера Татьяны Кузнецовой. Но то живое, что с ней происходило, дорогого стоит.

Текст пьесы «Ю» составлен из обрывочных фраз «прямо из жизни». С таким приемом сталкивались, и уже не раз, — от скандинавских радиопьес до Петрушевской (диапазон может быть и шире). К сожалению, сравнение здесь не в пользу Оли Мухиной. Скандинавам удавалось схватить и передать пестроту и разнообразие жизни, Петрушевская поражала стенографически точной передачей реалий до боли знакомого всем быта. Здесь же создается ощущение вываленной на тебя корзины для бумаг, битком набитой изорванными сочинениями юных графоманов, заигравшихся в «чепуху». От большинства шуток и гэгов спектакля остается ощущение междусобойчика. К сожалению, обаяние и вкус таких шуток длятся недолго, они почти не пригодны к употреблению в других местах, помимо репетиционных помещений. Порой возникающие удачные шутки затем так долго смакуются, что возникает чувство непреодолимой тоски. Когда предложение выпить чаю звучит в восемьдесят шестой раз, мучительно хочется уйти… Все-таки в театре может быть скучно героям и даже артистам, но никак не зрителям.

Возможно, обрывочность, скетчевость, этюдность и явились законом этого спектакля. Но все же одно дело — атмосфера, длящиеся токи, а совсем другое — отдельные остроумные фрагменты, перемежающиеся с откровенно унылыми рабочими моментами.

Остается только метнуть ввысь самолетик-программку. Новые формы нужны, а если их нет, то ничего не нужно…

Неповоротливая петербургская мысль устремляется следом за веселым московским самолетиком.

В указателе спектаклей:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.