«До свидания, зонтик». Компания Майского жука.
Спектакль Джеймса Тьере, костюмы Виктории Тьере, Манон Жину

Цирк без арены,

Цирк без дрессированных собачек, слонов и тигров,

Цирк без цели поразить зрителя невероятными номерами,

Цирк, рассказывающий историю.

Да цирк ли это вообще?

Если бы вы знали, что спровоцировало появление нового театрального жанра, вы бы не поверили: на первый взгляд, экология и юриспруденция никак не связаны с цирком и все вместе — совершенно не имеют отношения к театру. Тем не менее, когда в 1970-е годы во Франции стали активно действовать комитеты по защите прав животных, старому доброму цирку с дрессированными собачками и львами пришел конец: публике стало просто неинтересно на них смотреть. Нужно было выдумать что-то необыкновенное, чтобы привлечь зрителей, и это удалось дочке Чарли Чаплина Виктории: она вместе со своим мужем, цирковым клоуном Жаном-Батистом Тьере, перенесла цирковое действо с арены на сцену и подчинила его театральным законам.

А. Тьере. «Оратория Аурелии».
Фото R. Haugton из архива фестиваля

«Воображаемый цирк», «Невидимый цирк»… Даже по названиям их спектаклей заметно стремление скрыть свою связь с обычным цирком. Номера здесь соединяются в единый спектакль, связываются сквозным сюжетом и начинают существовать по законам драматического действия. Это — театрализация цирка, Виктория Чаплин и Жан-Батист Тьере начали этот процесс, продолжает его их сын Джеймс, основавший собственную труппу под названием «Компания майского жука».

На восьмом Чеховском фестивале можно было увидеть «До свидания, зонтик» Джеймса Тьере и «Ораторию Аурелии» в постановке Виктории Чаплин с ее дочерью в главной роли.

Вы думаете, что в спектакле Джеймса Тьере главным героем будет зонтик? Нет, он появится на минуту и исчезнет, с ним даже не попрощаются. Если вы ждете сценической композиции в жанре оратории от Виктории Чаплин, вы тоже будете обмануты. Название в «новом цирке» возникает вне логики, по ассоциативным связям, известным только самим создателям спектаклей.

В цирке цель номера — поразить воображение зрителя. Здесь же номера становятся частями целого, паззлами, создающими картину художественной реальности, существующей по своим законам. Так в «Оратории Аурелии» каждая сцена — доказательство нелогичности, странности мира героини: вот она ставит в вазу цветы бутонами вниз, вот поливает сохнущее белье из лейки. Несмотря на то, что в спектакле есть сквозная тема — бегство Аурелии от влюбленного в нее танцора, — ничего не изменится, если поменять сцены местами: они сосуществуют по принципу коллажа. В спектакле же «До свидания, зонтик» номера соединены по монтажному принципу: Магнус Жакобсон все время вмешивается в действие, показывая свои фокусы, — так он стремится занять место своего соперника, вытеснить героя Джеймса Тьере.

Главный герой в «новом цирке» часто служит лишь проводником по своему миру. В «Оратории» Аурелия, превращаясь из девушки, живущей в комоде, в тоннель для игрушечного поезда, внутренне остается неизменной. Джеймс Тьере, наоборот, разрабатывает характер своего героя, обаятельного плута и полного неудачника.

Если в цирке акробаты условно незнакомы, каждый сам по себе, то в «новом цирке» всегда можно определить, как относится один герой к другому. Например, в спектакле «До свидания, зонтик» персонажи реагируют на действия друг друга, наблюдают, подсматривают, существуя как единое целое. У героя Джеймса Тьере есть Жена и Дочка, но его отвлекает от них Певица в умопомрачительных нарядах. Еще в действие все время вмешивается мужчина в шахтерской каске и с запачканным лицом — то ли монтировщик, то ли помреж, то ли сошедший с ума клоун, соперник героя. Каждое умение, талант актера работает на образ, на роль: самоуверенная, как оперная прима, Певица разговаривает исключительно ариями, все время ускользающие Жена и Дочь — акробатки, а сам главный герой и его соперник — мимы, акробаты и фокусники. И номер с балансированием на кресле-качалке не демонстрация прекрасного вестибулярного аппарата Джеймса Тьере, как это было бы в цирке, он показывает героя сомневающегося, колеблющегося, неуверенного.

А. Тьере. «До свидания, зонтик».
Фото R. Haugton из архива фестиваля

Технология трюков, как правило, простая. В «Оратории Аурелии» сцена, где кружевное чудовище съедает ногу героини и она довязывает себе новую, сделана так: за экраном, по которому скользит кружевная ткань, напоминающая снегопад, — черный кабинет, и нога Аурелии просто закрывается черной тканью, которую она снимает со спицами в руках. Как говорит Джеймс Тьере, «чудо происходит не на сцене, а в головах у зрителей».

Пространство в «новом цирке» всегда живое: в «Оратории» кулисы вальсируют, подрагивая в такт музыке, а куклы из зрительного зала, которым Аурелия показывает спектакль, приходят в ее гримерку и начинают за что-то бить в лучших традициях петрушечного театра; в спектакле «До свидания, зонтик» пол то бушует, как море, из которого выныривают персонажи, то превращается в поле с двумя рядами золотистых колосьев, то становится самим собой — планшетом сцены, затянутым темной тканью. Над ним на огромном крюке висит сноп канатов, которые то вибрируют в унисон с колебаниями голоса Певицы, то раскручиваются, образуя шатер, то снова успокаиваются.

Цирк ли это вообще, если здесь все подчиняется театральным законам и даже пространство входит во взаимодействие с персонажами?

В финале своего спектакля Джеймс Тьере дает ответ на этот вопрос: за несколько секунд на сцене возводится цирковой шатер в разрезе. «Новый цирк» подчиняется законам театра, но не изменяет своей природе, существуя на границе двух жанров и не склоняясь ни на одну, ни на другую сторону.

Июнь 2009 г.

П. Пряжко. «Жизнь удалась». Театр.doc (Москва).
Режиссер Михаил Угаров

П. Пряжко. «Жизнь удалась». Театр «Практика»
(Москва). Режиссеры Эдуард Бояков, Виктор Алферов

Курьез, случившийся в Москве с пьесой белорусского драматурга Павла Пряжко, вполне показателен. Попавшая в шорт-лист драматургического конкурса «Новой драмы» 2008 года, пьеса была показана в читке — на лаборатории в Ясной Поляне, которой руководил Угаров, а потом и на самом фестивале. Спустя полгода, в силу разных творческих и менеджерских несогласий руководителей «Новой драмы», в двух соседних театрах появились две «Жизнь удалась» — сперва угаровская, потом бояковская, сделанная в соавторстве с молодым «ассистентом» Виктором Алферовым, до того ставившим в «Практике» пьесу петербурженки Ольги Погодиной «Мармелад». Одно и то же оформление (штук пятнадцать обычных стульев), фронтальные мизансцены и одна и та же актриса в главной роли — лишь внешне сближают два спектакля. В остальном они разнятся примерно так же, как отличаются друг от друга художественные пути «Практики» и Театра.doc.

Четверо героев пьесы — два молодых брата-физрука и две старшеклассницы, одна из которых выходит замуж за одного брата, но любит другого, — препарированы Пряжко точно и с той долей отстраненности, которая дает двойственный художественный эффект. С одной стороны, зал лежит от хохота, потому что узнает в героях «пацанов» и «девчонок» с любой городской окраины. Сделано это посредством языка, новые, «обнуленные» и матерные формы которого автор улавливает с чуткостью локатора. «Вадик, ты дебил!» — самое популярное обращение героини к будущему мужу. Само по себе оно не содержит никакой оценочности, больше того — эмоционально окрашивается в зависимости от контекста и произносится то с брезгливостью, то с любовью. И язык, и кодекс поведения, и упрямая бессмысленность совершаемых действий — все схвачено на редкость точно. Но есть и другое.

С рационализмом конструктора Пряжко вычерчивает стройные сюжетные схемы, искусно фиксируя в них центробежный характер жизни своих героев, дробность и заторможенность мышления пьяных, в меру безобидных людей, желания и мысли которых, то и дело запинаясь, двигаются по кругу. Юная невеста в фате, все время падающей на лицо и мешающей пить водку, на секунду выныривает из этого замкнутого круга и задает чисто риторический вопрос: «А почему все так медленно?» У Пряжко вообще герои-протагонисты — как невеста Лена и будущий муж Вадим — то и дело выступают в роли обескураженных реальностью людей, которым хочется спросить что-то важное. Вадим восклицает: «Лена, а сейчас что?», — но ни Лена, ни кто-то другой не может ему ответить, потому что находятся внутри этого «а сейчас что». И этот вопрос так и будет мучить Вадима в моменты неожиданных прозрений.

Сцена из спектакля «Жизнь удалась». Театр. doc.
Фото В. Луповского

Спектакль Угарова сделал открытым принцип читки — четверо актеров (Анна Егорова, Константин Гацалов, Александра Ребенок и Даниил Воробьев) выходят с листочками, усаживаются на стулья и начинают читать пьесу по ролям, с той только разницей, что и ремарки они тоже читают сами. Иногда короткие сцены разыгрываются как бы от первого лица. Но как Пряжко не играет в «театр переживаний», так и Угаров не скрывает условности происходящего. Соло в его спектакле ведет Анна Егорова, молодая актриса театра «ОКОЛО», ученица Юрия Погребничко, статная белокурая красавица с напевным голосом и особенной, словно заторможенной манерой двигаться и говорить. Как и у других персонажей, речь Лены изобилует матом, и Егорова — вслед за Пряжко — делает этот мат музыкальным кодом спектакля. Она же — вместе со своим «женихом », которого играет Константин Гацалов, органично улавливающий гопнический «мачизм» своего героя, — постепенно выявляет и еще один, вполне мелодраматический сюжет пьесы. Вадим и правда любит Лену и поэтому хочет на ней жениться. А его брат-подонок жениться ни на ком не хочет, но его Лена любит. Вадим же любит и брата — потому что он ему самый родной человек. И, понимая чувства Лены к брату, не раскрывает всем известный секрет, а пьяно признается в братской любви. Этот нехитрый сюжет про дружбу и любовь проступает в спектакле Угарова, а в спектакле Боякова—Алферова сыгран впрямую, «со слезой», что убивает ироническую дистанцию, заданную в пьесе, и ставит зрителя в позицию наблюдателя в зоопарке: вот, посмотрите, и эти любить умеют.

Впрочем, дело даже не в акцентах, но в поражении, которое «Практика» потерпела в случае с Пряжко. Взяв за основу тот же прием, что и в спектакле Театра. doc, Бояков и Алферов, которым, очевидно, чужда ирония текста Пряжко и непонятна природа его театральности, создали безжизненный клон, где актерами не слишком удачно выступают солист из группы «Корни» и джазовая певица Юлия Волкова, а ремарки вычурным тоном «конферансье» читает Ольга Тенякова. И то, и другое, а также многозначительный шелест страниц, записанный на пленку и звучащий в коротких перерывах между сценами, призваны придать пьесе Пряжко лоск, а лоск ей противопоказан. Впрочем, это уже даже не из области сугубо театральных средств, это несовпадение мировоззрений режиссера и драматурга. Зрители в театре «Практика» смеются над самыми удачными «репризами», но смотрят картинки из жизни быдла. Эта реакция тем удивительней, что в зале «Практики» сидит не бог знает кто, а обычные, более или менее «прикинутые», более или менее заработавшие герои недавних пьес Гришковца. Новое русское мещанство, а иначе говоря — потенциальные герои Пряжко.

Пьесу Пряжко нельзя судить по канонам жизнеподобия и только: разумеется, важно и социальное происхождение его героев, хотя кто, будучи сильно пьян, не попадал в состояние безнадежного хождения по кругу, невозможности ответить на вопрос и осознания крайней необходимости на эти вопросы ответить сейчас же? Поэтому каждый, кто помнит это состояние, легко идентифицирует себя с героями пьесы. Но Пряжко улавливает и куда более общие симптомы «болезни». Скажем, в «Жизнь удалась» ясно заявлены приоритеты Вадима и его брата-имморалиста, умудряющегося спать с двумя недавними школьницами параллельно. Когда один из братьев с энтузиазмом сообщает другому: все, братан, начинается новая жизнь, я буду стеклопакеты ставить, а ты кассетами торговать, — в этом не только приятие социального устройства российской жизни, в которой не так легко устроиться или хотя бы заработать, но и максимум позитива, который герои могут от нее взять.

Сцена из спектакля «Жизнь удалась». Театр. doc.
Фото В. Луповского

Пряжко — не натуралист позапрошлого века, традицию которого охотно трансформируют, скажем, драматурги школы Николая Коляды. Он не культивирует концепцию «маленького человека» со всем комплексом социальных обстоятельств. Сюжеты его пьес сводятся к сгущенной фиксации обыденных действий, ничем внешне не примечательных, но при определенном сочетании и конденсации превращающихся в абсурдистскую концепцию жизни. Подобный способ изложения мельчайших деталей человеческого бытия, помещенных в разреженное пространство, в котором ничего не происходит, свойствен и современному российскому кинематографу — «Шультесу» Бакура Бакурадзе или «Кремню» Алексея Мизгирева — Юрия Клавдиева. Но Пряжко — театральный драматург, и только в театре можно воплотить трагикомическую вязь его подробных ремарок, которые то копируют, то умножают действие, то объясняют смысл обезличенной речи, вполне музыкально снабженной матом. Если Лена говорит одному из героев: «Ты дебил», — в ремарке объясняется, что Лена краснеет и что она «любит Вадима». На этих стыках рождается комический эффект несовпадения — между тем, что говорится, и тем, что думает и чувствует герой на самом деле. Но еще таким образом нам показывают зазор между речевой фактурой, обрывистым инверсионным и вечно незаконченным синтаксисом, лексическим однообразием, — и тем, что на самом деле происходит в головах и сердцах инфантильных россиян белорусского розлива. Это очень интересный фокус, говорящий о состоянии общества гораздо точнее многих других.

Но и в самой структуре пьесы то и дело срабатывает заикающийся речевой механизм, подслушанный автором и художественно преобразованный им в своеобразную музыку современного города. Действие вдруг перестает двигаться и кружит на месте с упорством игрушечного волчка, заведенного и брошенного. «Самая некрасивая свадьба на свете», как в отчаянии говорит Лена про свою собственную свадьбу, переходит в пьянство в маршрутке, тупой конфликт с водителем, в вынужденное пьянство на улице и секс «по-быстрому» Лены с дружком жениха. Прерывая более или менее стройную логику развития, автор рассказывает нам от лица Анжелы про будущее славной четверки — Лена и Вадим развелись, и теперь они просто иногда бухают вместе.

И финал — мама жениха, вылавливающая из унитаза собранные вскладчину и подаренные деньги, отчитывает перед всеми своего непутевого сына и в назидание советует брать пример с Лены, такой хорошей девочки. Жизнь удалась, но не у всех и по-разному. Это безработный автор из Минска Павел Пряжко понимает превосходно.

Июль 2009 г.